Какие знаки раскрывают смысл праздника троицы

Добавлено: 05.02.2018, 19:59 / Просмотров: 52231





Закрыть ... [X]

 

ПЕРЕВОДЫ

ЗАДОНЩИНА

Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче и о брате его, князе Владимире Андреевиче как победили супостата своего царя Мамая

Князь великий Дмитрий Иванович со своим братом, князем Владимиром Андреевичем, и со своими воеводами был на пиру у Микулы Васильевича, и сказал он: «Пришла к нам весть, братья, что царь Мамай стоит у быстрого Дона, пришел он на Русь и хочет идти на нас в Залесскую землю».

Пойдем, братья, в северную сторону — удел сына Ноева Афета, от которого берет свое начало православный русский народ. Взойдем на горы Киевские, взглянем на славный Днепр, а потом и на всю землю Русскую. А после того посмотрим на земли восточные — удел сына Ноева Сима, от которого пошли хинове — поганые татары, басурманы. Вот они-то на реке на Каяле и одолели род Афетов. С той поры земля Русская невесела; от Калкской битвы до Мамаева побоища тоской и печалью охвачена, плачет, сыновей своих поминая — князей, и бояр, и удалых людей, которые оставили дома свои, жен и детей, и все достояние свое, и, заслужив честь и славу мира этого, головы свои положили за землю за Русскую и за веру христианскую.

Стародавние дела и жалость Русской земли описал я по книжным сказаньям, а далее опишу жалость и похвалу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу.

Братья и друзья, сыновья земли Русской! Соберемся вместе, составим слово к слову, возвеселим Русскую землю, отбросим печаль в восточные страны — в удел Симов, и восхвалим победу над поганым Мамаем, а великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, прославим! И скажем так: лучше ведь нам, братья, возвышенными словами вести этот рассказ про поход великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, потомков святого великого князя Владимира Киевского. Начнем рассказывать о их деяниях по делам и по былям. Вспомним давние времена, восхвалим вещего Бояна, искусного гусляра в Киеве. Тот ведь вещий Боян, перебирая быстрыми своими перстами живые струны, пел, русским князьям славы: первую славу великому князю киевскому Игорю Рюриковичу, вторую — великому князю Владимиру Святославичу Киевскому, третью — великому князю Ярославу Владимировичу.

Я же помяну рязанца Софония и восхвалю песнями, под звонкийг наигрыш гуслей, нашего великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, потомков святого великого князя Владимира Киевского. Воспоем деяния князей русских, постоявших за веру христианскую!

А от Калкской битвы до Мамаева побоища сто шестьдесят лет.

И вот князь великий Дмитрий Иванович и брат его, князь Владимир Андреевич, помолившись богу и пречистой его матери, укрепив ум свой силой, закалив сердца свои мужеством, преисполнившись ратного духа, урядили свои храбрые полки в Русской земле и помянули прадеда своего? великого князя Владимира Киевского.

О жаворонок, летняя птица, радостных дней утеха, взлети к синим небесам, взгляни на могучий город Москву, воспой славу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу! Словно бурей занесло соколов из земли Залесской в поле Половецкое! Звенит слава по всей земле Русской: в Москве кони ржут, трубы трубят в Коломне, бубны бьют в Серпухове, стоят знамена русские у Дона великого на берегу.

Звонят колокола вечевые в Великом Новгороде, собрались мужи новгородские у храма святой Софии и говорят так: «Неужто нам, братья, не поспеть на подмогу к великому князю Дмитрию Ивановичу?». И как только слова эти промолвили, уже как орлы слетелись. Нет, то не орлы слетелись — выехали посадники из Великого Новгорода и с ними семь тысяч войска к великому князю Дмитрию Ивановичу и брату егог князю Владимиру Андреевичу, на помощь.

К славному городу Москве съехались все князья русские и говорят таково слово: «У Дона стоят татары поганые, Мамай царь у реки Мечи, между Чуровом и Михайловом, хотят реку перейти и с жизнью своей расстаться нам во славу».

И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Брат, князь Владимир Андреевич, пойдем туда, прославим жизнь свою, удивим земли, чтобы старые рассказывали, а молодые помнили! Испытаем храбрецов своих и реку Дон кровью наполним за землю Русскую и за веру христианскую!».

И сказал всем князь великий Дмитрий Иванович: «Братья и князья русские, гнездо мы великого князя Владимира Киевского! Не рождены мы на обиду ни соколу, ни ястребу, ни кречету, ни черному ворону, ни поганому этому Мамаю!».

О соловей, летняя птица, вот бы тебе, соловей, пеньем своим прославить великого князя Дмитрия Ивановича, и брата его князя Владимира Андреевича, и из земли Литовской двух братьев Ольгердовичей? Андрея и брата его Дмитрия, да Дмитрия Волынского! Те ведь — сыновья Литвы храбрые, кречеты в ратное время и полководцы прославленные, под звуки труб их пеленали, под шлемами лелеяли, с конца копья они вскормлены, с острого меча вспоены в Литовской земле.

Молвит Андрей Ольгердович своему брату: «Брат Дмитрий, два брата мы с тобой, сыновья Ольгердовы, а внуки мы Гедиминовы, а правнуки мы Сколомендовы. Соберем, брат, любимых панов удалой Литвы, храбрых удальцов, и сами сядем на своих борзых коней и поглядим на быстрый Дон, напьемся из него шлемом воды, испытаем мечи свои литовские о шлемы татарские, а сулицы немецкие о кольчуги басурманские!».

И ответил ему Дмитрий: «Брат Андрей, не пощадим жизни своей за землю за Русскую и за веру христианскую и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича! Уже ведь, брат, стук стучит и гром гремит в белокаменной Москве. То ведь, брат, не стук стучит, не гром гремит — то стучит могучая рать великого князя Дмитрия Ивановича, гремят удальцы русские золочеными доспехами и червлеными щитами. Седлай, брат Андрей, своих борзых коней, а мои уже готовы — раньше твоих оседланы. Выедем, брат, в чистое поле и сделаем смотр своим полкам — сколько, брат, с нами храбрых литовцев. А храбрых литовцев с нами семьдесят тысяч латников. Уже ведь, брат, подули сильные ветры с моря к устьям Дона и Днепра, принесли грозные тучи на Русскую землю, из них выступают кровавые зарницы, а в них трепещут синие молнии. Быть стуку и грому великому на речке Непрядве, меж Доном и Днепром, покрыться трупами человеческими полю Куликову, пролиться крови на реке Непрядве!».

Вот уже заскрипели телегп меж Доном и Днепром, идут хинове на Русскую землю! Набежали серые волки с устьев Дона и Днепра, воют, притаившись на реке Мече, хотят ринуться на Русскую землю. То не серые волки были — пришли поганые татары, хотят пройти войной всю Русскую землю.

Тогда гуси загоготали и лебеди крыльями заплескали. Нет, то не гуси загоготали и не лебеди крыльями заплескали — то поганый Мамай пришел на Русскую землю и воинов своих привел. А уже гибель их подстерегают крылатые птицы, паря под облаками, вороны неумолчно грают, а галки по-своему говорят, орлы клекочут, волки грозно воют, а лисицы брешут, кости чуя.

Русская земля, ты теперь как за царем за Соломоном побывала.

А уже соколы и кречеты и белозерские ястребы рвутся с золотых колодок из каменного города Москвы, обрывают шелковые путы, взвиваясь под синие небеса, звоня золочеными колокольчиками на быстром Дону, хотят напасть на несчетные стада гусиные и лебединые, — то богатыри и удальцы русские хотят напасть на великие силы поганого царя Мамая.

Тогда князь великий Дмитрий Иванович вступил в золотое свое стремя, сел на своего борзого коня, и взял свой меч в правую руку, и помолился богу и пречистой его матери. Солнце ему ясно на востоке сияет и путь указует, а Борис и Глеб молитву возносят за сродников своих.

Что шумит, что гремит рано пред рассветом? То князь Владимир Андреевич делает смотр полкам и ведет их к великому Дону. И молвил

он брату своему, великому князю Дмитрию Ивановичу: «Не поддавайся, брат, поганым татарам — ведь поганые уже поля русские топчут и вотчину нашу отнимают!».

И сказал ему князь великий Дмитрий Иванович: «Брат Владимир Андреевич! Два брата мы с тобой, а внуки мы великого князя Владимира Киевского. Воеводы у нас назначены — семьдесят бояр, и отважные князья белозерские Федор Семенович, да Семен Михайлович, да Микула Васильевич, да оба брата Ольгердовичи, да Дмитрий Волынский, да Тимофей Волуевич, да Андрей Серкизович, да Михайла Иванович, а воинов с нами — триста тысяч латников. А воеводы у нас мужественные, а дружина в боях испытанная, а кони под нами борзые, а доспехи на нас золоченые, а шлемы черкасские, а щиты московские, а сулицы немецкие, а кинжалы фряжские, а мечи булатные; а пути им известны, а переправы для них наведены, и все единодушно готовы головы свои положить за землю за Русскую и за веру христианскую. Словно живые, трепещут стяги, жаждут воины себе чести добыть и имя свое прославить».

Уже ведь те соколы и кречеты, белозерские ястребы, за Дон скоро перелетели и ударили по несметным стадам гусиным и лебединым. То ведь были не соколы и не кречеты — то обрушились русские князья на силу татарскую. И ударили копья каленые о доспехи татарские, загремели мечи булатные о шлемы хиновские на поле Куликовом, на речке Непрядве.

Черна земля под копытами, костями татарскими поля усеяны, а кровью их земля полита. Это сильные рати сошлись вместе и затоптали холмы и луга, а реки и потоки и озера замутились. Кликнул Див в Русской земле, велит послушать грозным землям. Понеслась слава к Железным Воротам, и к Орначу, к Риму, и к Кафе по морю, и к Тырнову, а оттуда к Царьграду на похвалу русским князьям: Русь великая одолела рать татарскую на поле Куликовом, на речке Непрядве.

На том поле грозные тучи сошлись, а из них беспрерывно сверкали молнии и гремели громы великие. То ведь сошлись русские сыны с погаными татарами за свою великую обиду. Это сверкали доспехи золоченые, и гремели князья русские мечами булатными о шлемы хиновские.

А бились с утра до полудня в субботу на Рождество святой богородицы. 1

Не туры взревели у Дона великого на поле Куликовом. То ведь не туры побиты у Дона великого, а посечены князья русские и бояре и1 воеводы великого князя Дмитрия Ивановича. Полегли побитые погаными! татарами князья белозерские, Федор Семенович и Семен Михайлович, да Тимофей Волуевич, да Микула Васильевич, да Андрей Серкизович, да! Михайло Иванович и много иных из дружины. 1

Пересвета чернеца, брянского боярина, на место суженое привели., II сказал Пересвет чернец великому князю Дмитрию Ивановичу: «Лучше | нам убитыми быть, нежели в плен попасть к поганым татарам!». Поска-кивает Пересвет на своем борзом коне, золочеными доспехами посвечивает, а уже многие лежат посечены у Дона великого на берегу.

В такое время старому человеку следует помолодеть, а удалым людям мужество свое испытать. И говорит Ослябя чернец своему брату Пересвету старцу: «Брат Пересвет, вижу на теле твоем раны тяжкие, уже, брат, лететь голове твоей на траву ковыль, а сыну моему Якову лежать на зеленой ковыль-траве на поле Куликовом, на речке Непрядве за веру христианскую, и за землю Русскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича».

И в ту пору на Рязанской земле около Дона ни пахари, ни пастухи в поле не кличут, лишь вороны часто каркают над трупами человеческими, страшно и жалостно было это слышать тогда; и трава кровью залита была, а деревья от печали к земле склонились.

Запели птицы жалостные песни — восплакали все княгини и боярыни и все воеводские жены по убитым. Жена Микулы Васильевича Марья рано поутру плакала на забралах стен московских, так причитая: «О Дон, Дон, быстрая река, прорыл ты каменные горы и течешь в землю Половецкую. Принеси на своих волнах моего господина Микулу Васильевича ко мне!». А жена Тимофея Волуевича Федосья тоже плакала, так причитая: «Вот уже радость моя пропала в славном городе Москве, и уже не увижу своего государя Тимофея Волуевича живым!». А Андреева жена Марья да Михайлова жена Аксинья на рассвете причитали: «Вот уже для нас обеих солнце померкло в славном городе Москве, домчались к нам с быстрого Дона горестные вести, неся великую беду: повержены наши удальцы с борзых коней на суженом месте на поле Куликовом, на речке Непрядве!».

А уже Див кличет под саблями татарскими, а русским богатырям быть израненными.

Щуры запели жалостные песни в Коломне на забралах городских стен на рассвете в воскресенье, в день Акима и Анны. То ведь не щуры рано запели жалостные песни — восплакали жены коломенские, причитая так: «Москва, Москва, быстрая река, зачем унесла ты мужей наших от нас в землю Половецкую?». Так говорили они: «Можешь ли ты, господин князь великий, веслами Днепр загородить, а Дон шлемами вычерпать, а Мечу-реку трупами татарскими запрудить? Замкни, государь князь великий, Оке-реке ворота, чтобы больше поганые татары к нам не ходили. Уже ведь мужья наши побиты на войне».

В тот же день, в субботу, на Рождество святой богородицы разгромили христиане полки поганых на поле Куликовом, на речке Непрядве.

И, громко кликнув клич, ринулся князь Владимир Андреевич со своей ратью на полки поганых татар, золоченым шлемом посвечивая. Гремят мечи булатные о шлемы хиновские.

И восхвалил он брата своего, великого князя Дмитрия Ивановича: «Брат Дмитрий Иванович, в злое горькое время ты нам крепкий щит. Не останавливайся, князь великий, со своими великими полками, не потакай крамольникам! Уже ведь поганые татары поля наши топчут и

храброй дружины нашей много побили — столько трупов человеческих, что борзые кони не могут скакать: в крови по колено бродят. Жалостно ведь, брат, видеть столько крови христианской. Не задерживайся, князь великий, со своими боярами».

И сказал князь великий Дмитрий Иванович своим боярам: «Братья, бояре и воеводы и дети боярские, здесь ваши московские сладкие меды и великие места! Тут-то и добудьте себе места и женам своим. Тут, братья, старый должен помолодеть, а молодой честь добыть».

И воскликнул князь великий Дмитрий Иванович: «Господи боже мой, на тебя уповаю, да не будет на мне позора никогда, да не посмеются надо мной враги мои!». И помолился он богу и пречистой его матери и всем святым, и прослезился горько, и утер слезы.

И тогда как соколы стремглав полетели на быстрый Дон. То ведь не соколы полетели — поскакал князь великий Дмитрий Иванович со своими полками за Дон, со всею силою. И сказал: «Брат князь Владимир Андреевич, тут, брат, изопьем медовые чары круговые, нападем, брат, своими полками сильными на рать татар поганых».

И начал тогда князь великий наступать. Гремят мечи булатные о шлемы хиновские. Поганые прикрыли головы свои руками своими. И вот поганые бросились вспять. Ветер ревет в стягах великого князя Дмитрия Ивановича, поганые бегут, а русские сыны широкие поля кликом огородили и золочеными доспехами осветили. Уже встал тур на бой!

Тогда князь великий Дмитрий Иванович и брат его, князь Владимир Андреевич, полки поганых вспять повернули и начали их бить и сечь беспощадно, тоску на них наводя. И князья их попадали с коней, а трупами татарскими поля усеяны, и кровью их реки потекли. Тут рассыпались поганые в смятении и побежали непроторенными дорогами в лукоморье, скрежеща зубами и раздирая лица свои, так приговаривая: «Уже нам, братья, в земле своей не бывать, и детей своих не видать, и жен своих не ласкать, а ласкать нам сырую землю, а целовать нам зеленую мураву, а в Русь войной нам не хаживать и даней нам у русских яе прашивать». Вот уже застонала земля татарская, бедами и горем наполнившись; пропала охота у царей и князей их на Русскую землю ходить. Уже ведь веселье их кончилось.

Теперь уже русские сыновья захватили татарские узорочья, и доспехи, и коней, и волов, и верблюдов, и вина, и сахар, и дорогие убранства, парчу и шелка везут женам своим. И вот уже русские жены забряцали татарским золотом.

Уже по Русской земле разнеслось веселье и ликованье. Преодолела слава русская хулу поганых. Уже низвергнут Див на землю, а сила и слава великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, по всем землям пронеслись. Стреляй, князь великий, по всем землям, рази, князь великий, со своей храброй дружиной поганого Мамая хииовина за землю Русскую, за веру христианскую. Уже поганые оружие свое побросали, а головы свои склонили под мечи русские. И трубы их не трубят, и приуныли голоса их.

И метнулся поганый Мамай от своей дружины серым волком и прибежал к Кафе-городу. И молвили ему фряги: «Что же это ты, поганый Мамай, заришься на Русскую землю? Ведь побила теперь тебя орда Залесская. Далеко тебе до Батыя-царя: у Батыя-царя было четыреста тысяч латников, и полонил он всю Русскую землю от востока и до запада. Наказал тогда бог Русскую землю за ее согрешения. И ты пришел на Русскую землю, царь Мамай, с большими силами, с девятью ордами и семьюдесятью князьями. А ныне ты, поганый, бежишь сам-девять в лукоморье, не с кем тебе зиму зимовать в поле. Видно, тебя князья русские крепко попотчевали: нет с тобой ни князей, ни воевод! Видно, сильно упились у быстрого Дона на поле Куликовом, на траве ковыле! Беги-ка ты, поганый Мамай, от нас за темные леса!».

Как милый младенец у матери своей, земля Русская: его мать ласкает, а за баловство розгой сечет, а за добрые дела хвалит. Так и господь бог помиловал князей русских, великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, меж Доном и Днепром, на поле Куликовом, на речке Непрядве.

И стал великий князь Дмитрий Иванович со своим братом, с князем Владимиром Андреевичем, и с остальными своими воеводами на костях на поле Куликовом, на речке Непрядве. Страшно и горестно, братья, было в то время смотреть: лежат трупы христианские, словно сенные стога у Дона великого на берегу, а Дон-река три дня кровью текла. И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Сосчитайтесь, братья, скольких у нас воевод нет и скольких молодых людей недостает».

Тогда отвечает Михайло Александрович, московский боярин, князю Дмитрию Ивановичу: «Господин князь великий Дмитрий Иванович! Нет, государь, у нас сорока бояр московских, двенадцати князей белозерских, тридцати новгородских посадников, двадцати бояр коломенских, сорока бояр серпуховских, тридцати панов литовских, двадцати бояр переяславских, двадцати пяти бояр костромских, тридцати пяти бояр владимирских, пятидесяти бояр суздальских, сорока бояр муромских, семидесяти бояр рязанских, тридцати четырех бояр ростовских, двадцати трех бояр дмитровских, шестидесяти бояр можайских, тридцати бояр звенигородских, пятнадцати бояр угличских. А посечено безбожным Мамаем двести пятьдесят и три тысячи. И помиловал бог Русскую землю, а татар пало бесчисленное множество».

И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Братья, бояре и князья и дети боярские, суждено вам то место меж Доном и Днепром, на поле Куликовом, на речке Непрядве. Положили вы головы свои за святые церкви, за землю за Русскую и за веру христианскую. Простите меня, братья, и благословите в этом веке и в будущем. Пойдем, брат, князь Владимир Андреевич, в свою Залесскую землю к славному городу Москве и сядем, брат, на своем княжении, а чести мы, брат, добыли и славного имени!».

Богу нашему слава.

О великом побоище, которое было на Дону.

В том же году безбожный нечестивый ордынский князь, Мамай поганый, собрав многочисленные рати и всю землю Половецкую и Татарскую, и еще рать наняв из фрягов и черкесов и ясов, пошел со всеми этими силами на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую. И когда наступил август, пришло из Орды известие к великому князю Дмитрию Ивановичу, что поднимается рать татарская, поганые племена измаильтянские, на христиан. И Мамай нечестивый, люто гневаясь на великого князя Дмитрия за то, что были убиты его друзья, любимцы и князья на реке Воже, выступил с великой силой, стремясь пленить землю Русскую. Услышал это великий князь Дмитрий Иванович и, собрав много воинов, пошел против врагов, чтобы защитить свою вотчину, постоять за святые церкви и за правоверную веру христианскую и за всю Русскую землю. И когда переправился он через Оку, пришли к нему еще другие вести, поведали ему, что Мамай расположился за Доном, стоит в поле и ждет к себе на помощь Ягайла с литовскими ратями.

Князь же великий пошел за Дон, и было здесь поле чистое и очень большое, и тут стояли поганые половцы, татарские полки, в поле чистом, около устья Непрядвы реки. И тогда приготовились к битве те и другие и устремились в бой, и сошлись вместе обе силы, и была долгой брань беспощадная и сеча жестокая. Весь день сражались, и пало мертвых с обеих сторон бесчисленное множество. И помог бог князю вели-! кому Дмитрию Ивановичу, а Мамаевы поганые полки побежали, а наши I устремились за ними, избивая и рубя поганых без милости. Ведь бог не-] видимой силой устрашил сынов агарянских, и побежали они, обратив тыл свой под удары, и многие поражены были оружием, а другие в реке] утонули. И гнали их до реки до Мечи и там множество их перебили, а другие иноплеменники, гонимые гневом божиим и охваченные страхом, j бросились в воду и потонули. А Мамай с небольшой дружиной убежал в свою землю Татарскую.

Произошло это побоище в восьмой день месяца сентября, на Рождество святой богородицы, в субботу, до обеда.

И тут в схватке убиты были: князь Феодор Романович Белозерский, сын его князь Иван Феодорович, Семен Михайлович, Микула Васильевич, Михайла Иванович Окинфович, Андрей Серкизов, Тимофей Волуй, Михайла Бренков, Лев Морозов, Семен Мелик, Александр Пересвет и многие другие.

Князь же великий Дмитрий Иванович с остальными князьями русскими, и с воеводами, и с боярами, и с вельможами, и с уцелевшими полками русскими, став на костях, поблагодарил бога и похвалил похвалами дружину свою, которая крепко билась с иноплеменниками и твердо за него сражалась, и мужественно встала и отстояла, с божьей помощью веру христианскую.

И возвратился он оттуда в Москву, в свою вотчину с победой великой, одолев в сражении, победив врагов своих. И многие воины его возрадовались, так как захватили богатую добычу: пригнали с собою большие стада коней, верблюдов и волов, которых невозможно сосчитать, принесли и доспехи, и одежды, и разное добро.

Тогда поведали князю великому, что князь Олег Рязанский послал Мамаю на помощь свою силу и на реках разрушил мосты. За это князь великий хотел на Олега послать рать свою. И тут внезапно, в это самое время, приехали к нему бояре рязанские и рассказали ему, что князь Олег бросил свою землю и сам убежал и с княгинею, и с детьми, и с боярами, и с советниками своими. И молили рязанцы великого князя, чтобы он на них рати не посылал, а сами били ему челом и заключили с ним договор. Князь же великий послушал их и принял челобитье их, не пренебрег их просьбой, рати на них не послал, а сам пошел в свою землю, а на рязанское княжество посадил своих наместников.

Тогда же и Мамай с немногими убежал с Донского побоища и прибежал в свою землю с небольшой дружиной. И, видя себя разгромленным, и посрамленным, и поруганным, снова разгневался, впал в неистовство, разъярился и встревожился и, собрав остатки своего войска, опять захотел пойти изгоном на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю Русскую землю. И когда он это задумал, пришла к нему весть, что идет на него некий царь с Востока, из Синей Орды — Тохтамыш. Мамай же с той ратью, которую он приготовил на нас, пошел против него, и встретились они на Калке. Мамаевы же князья, сойдя с коней своих, билк челом царю Тохтамышу и поклялись ему по законам своей веры, и составили в том клятвенную запись, и подчинились ему, а Мамая оставили поруганным.

Мамай же, увидев это, бежал без промедления со своими советниками и с единомышленниками. Царь же Тохтамыш послал за ним в погоню воинов своих, и они убили Мамая. А сам Тохтамыш пошел и захватил орду Мамаеву, и царпц его, и казну его, и улус его весь взял, и богатство Мамаево раздал дружине своей. И оттуда послов своих отправил на Русскую землю к князю великому Дмитрию Ивановичу и ка всем — князьям русским, извещая их о своем приходе и рассказывая, как он воцарился, как супротивника своего и их врага Мамая победил, а сам пошел и сел на царстве Волжском. Князья же русские послов его отпустили с честью и с дарами, а сами той же зимой и весной, вслед за послами, отправили каждый своих килпчеев со многими дарами к царю Тохтамышу.

О побоище, которое было на Дону, и о том, как князь великий бился с Ордою

Той же осенью пришел ордынский князь Мамай с единомышленниками своими и со всеми другими князьями ордынскими и со всей силой татарской и половецкой, и кроме того еще рати нанял: басурман, и армян, и фрягов, черкесов, и ясов, и буртасов. А с Мамаем вместе, в союзе с ним, и литовский князь Ягайло со всею силой литовской и ляшской, и с ними же заодно и Олег Иванович, князь рязанский, с этими своими сообщниками, пошел на великого князя Дмитрия Ивановича и на брата его, Владимира Андреевича. Но человеколюбивый бог хотел спасти и освободить род христианский молитвами пречистой своей матери от рабства измаильтян, от поганого Мамая и от союзников его — нечестивого Ягайла и льстивого и лживого Олега Рязанского, который не соблюл своего христианства. Ожидает его ад и дьявол в день великого суда господнего.

Окаянный же Мамай, возгордившись и возомнив себя царем, начал собирать совет нечестивый, призвав к себе темников своих, князей поганых. И сказал он им: «Пойдем на русского князя и на всю силу русскую, как при Батые было, — христианство искореним и церкви божии спалим, и кровь их прольем, и обычаи их уничтожим». Нечестивый люто гневался из-за того, что были убиты его друзья, любимцы и князья на реке на Воже. И начал решительно и поспешно силы свои собирать и в ярости пошел с многочисленным войском, чтобы пленить христиан. И двинулись тогда все племена татарские.

И начал Мамай посылать в Литву, к поганому Ягайлу, и к льстивому слуге сатаны, сообщнику дьявола, отлученному от сына божия, омраченному тьмою греховною и не желающему слышать голоса разума, Олегу Рязанскому, прислужнику басурманскому, лукавому сыну. Как сказал Христос: «От нас отошли и на нас ополчились». И заключил старый злодей Мамай нечестивый уговор с поганой Литвой и с душегубцем Олегом, чтобы соединиться им против благоверного князя у реки Оки на Семенов в день. Душегубец же Олег начал зло к злу присовокуплять: стал посылать к Мамаю и к Ягайлу своего боярина единомыш-.ленника Енифана Кореева, антихристова предтечу, призывая их прийти точно в назначенный срок и, как договорились, стать у Оки с трехглавыми зверями сыроядцами, чтобы кровь пролить.

Враг и изменник Олег! Надеешься выгоду получить, а не ведаешь того, что меч божий острится на тебя! Как сказал пророк: «Оружие извлекли грешники и натянули лук, чтобы во мраке застрелить праведников, и оружие их вонзится в их же сердца, и луки их сломаются».

И наступил месяц август, дошли пз Орды известия и до христолюбивого князя, что поднимаются на христиан измаильтянские племена. Олег же, совсем отступивший от христианской веры из-за союза с погаными, послал к князю Дмитрию весть обманную: «Мамай идет со всем своим царством в мою землю Рязанскую на меня и на тебя. Да будет тебе известно и то, что идет на тебя литовский Ягайло со всею силою своею». Князь же Дмитрий, услышав в невеселое это время, что идут на него все царства, творящие беззаконие, сказал: «Еще наша рука высока!». Пошел он в соборную церковь матери божьей, Богородицы, и, проливая слезы, начал молиться: «О господи, ты — всемогущий и всесильный, крепкий в битвах, воистину ты царь славы, сотворивший небо и землю, помилуй нас молитвами пресвятой твоей матери, не оставь нас в беде. Ты ведь бог наш, а мы люди твои, простри руку свою свыше и помилуй нас, посрами врагов наших и оружие их притупи. Велик ты, господи, кто может противиться тебе? Помяни, господи, милость свою, которую ты от века изливаешь на род христиан. О, многоименитая дева, госпожа, царица небесных чинов, вечная повелительница всей вселенной и кормительница всей жизни человеческой, простри, госпожа, руки свои пречистые, которыми ты носпла бога, воплотившегося от тебя, не отвергай христиан сих, избавь нас от сыроядцев этих и помилуй меня!».

Восстав от молитвы, вышел он из церкви и послал за братом своим Владимиром и за всеми князьями русскими и за воеводами великими. И сказал он брату своему Владимиру и всем князьям русским и воеводам: «Пойдем против этого окаянного и безбожного, нечестивого и мрачного сыроядца Мамая за православную веру христианскую, за святые церкви, и за всех младенцев и старцев, и за всех христиан нынешних и будущих; возьмем с собою скипетр царя небесного, непобедимую победу, и восприимем тем Авраамову доблесть». И призвал он бога и сказал: «Господи, услышь мольбу мою о помощи! Боже, на помощь приди мне! Пусть покроются враги наши стыдом и срамом и узнают, что имя твое — господь, что ты един вышний во всей земле».

И, соединившись со всеми князьями русскими и собрав всю силу, без промедления пошел он из Москвы против врагов, желая защитить свою вотчину, и пришел в Коломну и собрал воинов своих сто тысяч и пятьдесят тысяч, и то без полков княжеского и воевод поместных. И от начала мира не бывало такой силы русских князей и воевод поместных, как при этом князе. Было всей силы и всех' ратей числом с полтораста тысяч или с двести. И к этому еще приспели издалека в ту смутную годину великие князья Ольгердовичи поклониться и послужить: князь

Андрей Полоцкий с псковичами да брат его князь Дмитрий Брянский со всеми своими мужами.

В это время Мамай стал за Доном, возносясь и гордясь и гневаясь, и стоял так со всем царством своим три недели. И вот пришла к князю. Дмитрию новая весть. Поведали ему, что Мамай за Доном, собрав силы и стоит в поле, ожидая к себе на помощь Ягайла с литовцами, чтобы, когда соберутся вместе, одержать общую победу.

И начал Мамай посылать к князю Дмитрию и дань просить, как было при Чанибеке царе, а не по своему соглашению. Христолюбивый же князь, не желая кровопролития, согласился Мамаю дань дать по христианской силе и по своему соглашению, как с ним договорился. Мамай же не захотел этого в своей гордыне, ожидая своего нечестивого сообщника литовского. Олег же, изменник наш, присоединившийся к зловерному и поганому Мамаю и нечестивому Ягайлу, начал Мамаю дань давать и силу свою посылать к нему на князя Дмитрия.

И когда узнал князь Дмитрий об обмане лукавого Олега, кровопийцы христианского, нового Иуды-предателя, поднявшегося на своего владыку вздохнул он из глубины сердца своего и сказал: «Господи, замыслы неправедных разрушь, а зачинающих войны погуби. Не я начал кровь проливать христианскую, но он, Святополк новый. Воздай же ему, господи, в семижды семь раз больше, ибо во тьме он пребывает и забыл благодать твою. Заострю, как молнию, меч мой, и пусть свершит суд рука моя, отомщу врагам и ненавидящим меня отомщу и напою стрелу мою кровью их, чтобы не говорили неверные: „Где же бог их?“. Отврати господи, лицо свое от них и покажи им, господи, весь гнев свой наконец, так как род их развращен и нет в них веры в тебя, господи, и пролей на них гнев свой, господи, на народы, которые не признают тебя, господи и имени твоего святого не призывают. Какой бог более велик, чем бог наш? Ты бог, творящий чудеса, — един!».

И, окончив молитву, пошел он в церковь Пречистой к епископу Герасиму и сказал ему: «Благослови меня, отче, пойти против окаянного этого сыроядца Мамая, и нечестивого Ягайла, и изменника нашего Олега, отступившего от света во тьму». Святитель же Герасим благословил князя и всех воинов его на поход против нечестивых агарян.

И пошел князь Дмитрий из Коломны с великой силой против безбожных татар 20 августа, уповая на милосердие божие и на пречистую его матерь богородицу, на приснодеву Марию, призывая на помощь честной крест. И, пройдя свою вотчину и великое свое княжество, стал на Оке около устья реки Лопасни, перехватывая вести о поганых. Тут догнали князя Дмитрия Владимир, брат его, и великий его воевода Тимофей Васильевич и все остальные воины, что были оставлены в Москве.

И начали переправляться через Оку за неделю до Семенова дня, в день воскресный. Переехав за реку, вошли в землю Рязанскую. А сам князь в понедельник переправился со своим двором, а в Москве оставил воевод своих у великой княгини у Евдокии, а у сыновей своих, у Василия, и у Юрия, и у Ивана, — Федора Андреевича.

И когда услыхали в городе Москве, и в Переяславле, и в Костроме, и во Владимире, и во всех городах великого князя и всех князей русских, что пошел за Оку князь великий, то была в городе Москве печаль великая, и во всех концах города поднялся плач горький и вопли и рыдания, и казалось, будто Рахиль рыдает горько: оплакивали жены русские детей своих, рыдая в голос и захлебываясь слезами, не в силах сдержаться, потому что пошли те с великим князем за всю землю Русскую на острые копья. Да и кто не погорюет из-за рыдания женщин этих и горького их плача? Каждая в душе своей говорила: «Увы мне, бедные наши дети! Лучше бы нам было, если бы мы вас не родили, тогда не страдали и не печаловались бы мы из-за гибели вашей. Почему виноваты мы в погибели вашей?».

Великий же князь пришел к реке к Дону за два дня до Рождества святой богородицы. И тогда подоспела грамота от преподобного игумена Сергия — от святого старца благословение. В ней же написано благословение, призывающее великого князя биться с татарами: «Господин, иди на врага, да поможет тебе бог и святая богородица». Князь же сказал: «Эти на колесницах, а эти на конях, мы же во имя господа бога нашего призовем: даруй мне, господи, победу над супостатами и помоги мне, оружием креста низложи врагов наших, ведь, уповая на тебя, побеждаем мы, прилежно молясь пречистой матери твоей». И, сказав так, начал полки расставлять и велел всем облачиться в одежды праздничные, как подобает великим ратникам, а воеводы вооружили свои полки. И подошли к Дону, и стали тут, и долго совещались, ибо одни говорили: «Иди, князь, за Дон», а другие советовали: «Не ходи, потому что умножились враги наши — не только татары, но и литовцы и рязанцы».

Мамай же, узнав о приходе князя Дмитрия к Дону и видя побитых своих воинов, разъярился взором и помутился умом и распалился лютой яростью, словно змея какая-то, дышащая гневом. И воскликнул Мамай: «Выступайте, силы мои бесчисленные и власти и князья. Пойдем и станем у Дона против князя Дмитрия и будем ждать прихода сообщника нашего Ягайла с его силой».

Когда князь услыхал о похвальбе Мамая, то сказал: «Господи, не повелел ты в чужие пределы вступать, и я, господи, не преступил этой заповеди. Этот же, господи, подкрался, как змей к гнезду; окаянный Мамай, нечестивый сыроядец, на христианство дерзнул, кровь мою желая пролить, и всю землю осквернить, и святые божии церкви разорить». И сказал он: «Что такое великое свирепство Мамаево? Как некая ехидна, брызжущая ядом и из неведомой пустыни приползшая, пожрать нас хочет. Не предай же меня, господи, сыроядцу этому Мамаю. Покажи мне славу своего божества, владыка. Где ангельские лики? Где херувимское предстояние? Где серафимов шестикрылых служение? Пред тобой трепещет вся тварь, тебе поклоняются небесные силы, ты солнце и луну сотворил и землю украсил всеми красотами, яви мне, боже, славу свою, и ныне, господи, обрати печаль мою в радость и помилуй меня, как помиловал ты слугу своего Моисея, в горести души возопившего к тебе, и столпу огненному повелел идти пред ним, и морские глубины в сушу превратил, как владыка истинный господь страшное возмущение в тишину превратил». И, произнеся это все, брату своему и всем князьям и воеводам великим сказал он: «Приспело, братья, время битвы нашей; и наступил праздник царицы Марии, матери божьей, богородицы, и всех небесных чинов госпожи и всей вселенной — честное ее Рождество. Если останемся живы, — мы в руках господа, если же умрем за мир сей, — мы в руках господа».

И приказал он мосты мостить через Дон и бродов искать той же ночью, в канун Рождества пречистой матери божьей, богородицы. На другой день в субботу рано утром, восьмого сентября в самый праздник — Госпожин день, когда стало всходить солнце, была великая тьма по всей земле: стоял туман с утра и до третьего часа. И повелел господь тьме отступить и пришествие света даровал. Князь же подготовил к бою свои полки великие, и все его князья русские свои полки к бою подготовили, и великие его воеводы облачились в одежды воинские. И отверзлись запоры смертные, задрожала земля, охватил ужас воинов, собравшихся издалека, с востока и запада. Пошел гул земной за Дон, в дальние концы земли, и, лютый и страшный, стремительно перекатился он через Дон, так что и основание земли заколебалось от множества сил.

И когда князь перешел за Дон в поле чистое, в Мамаеву землю, на устье Непрядвы, то один господь бог вел его, не был ему бог чужд. О, крепкая и твердая дерзость мужества! О, как не испугался, не устрашился такого множества вражеских воинов? Ведь поднялись на него три земли, три рати: первая — татарская, вторая — литовская, третья — ря-зянская. И все же всех их не испугался, нисколько не устрашился, но, верою в бога вооружившись, и силою креста честного укрепившись, и молитвами пресвятой богородицы оградившись, богу помолился, так говоря: «Помоги мне, господи боже мой, и спаси меня милости твоей ради, видишь, как враги мои умножились против меня. Господи, почему так умножились враждующие со мной? Многие поднялись на меня, многие борются со мною, многие, враждующие со мной, преследуют меня, все народы ополчились на меня. Именем господним сопротивляюсь им».

И был шестой час дня, и начали появляться поганые измаильтяне в поле, ведь было это поле чисто и велико очень. И тут изготовились татарские полки против христиан. И тут сошлись полки. И, великие силы увидев, пошли войска, и земля загудела, горы и холмы затряслись от множества бесчисленных воинов, извлекших и взявших в руки оружие обоюдоострое. И слетелись орлы, как написано: «Где трупы, там и орлы». Когда пришел срок, прежде всех начали сходиться сторожевые полки русские и татарские. Сам же великий князь ринулся сначала в сторожевых полках на поганого царя Теляка, дьявола во плоти, прозывае1 мого Мамаем; после этого, немного погодя, вернулся князь в главный полк. И вот пошла великая рать Мамаева и вся сила татарская, а отсюда великий князь Дмитрий Иванович со всеми князьями русскими, изготовив полки, пошел против поганых половцев со всеми войсками своими. И, с умилением воззрев на небо, вздохнул он из глубины сердца и произнес слово псаломское: «Братья, бог нам — прибежище и сила».

И тотчас сошлись обе силы великие на долгое время, и покрыли полки поле будто на десять верст — столь много было воинов. И была эта великая сеча жестокой и битва упорной, так что земля содрогнулась, и от начала мира не бывало такой сечи у великих князей русских, как у этого великого князя всея Руси. И бились они так с шестого часа до девятого, как дождь из тучи, лилась кровь тех и других — русских сынов и поганых; бесчисленное множество пало убитыми с той и другой стороны: много русских побито татарами, а русскими — татар, падал труп на труп, и падало тело татарское на тело христианское. И было видно, как в одном месте русский за татарином гонится, в другом — татарин русского настигает. Смешалось всё и перепуталось, ибо каждый стремился своего противника одолеть.

И сказал сам себе Мамай: «Волосы наши разрываются, очи наши не могут горячих слез источать, языки наши немеют, горло мое пересохло, и сердце замирает, чресла мои окостеневают, колени мои подгибаются, а руки цепенеют».

Что нам промолвить или сказать, видя пагубную смерть? Одних мечами рубили, других на копья вздымали. И охваченные страхом москвичи многие неопытные, увидев это, устрашились и отчаялись в своей жизни и обратились в бегство, и побежали, забыв, как мученики говорили друг другу: «Братья, потерпим немного: зима люта, но рай сладок, и страшен меч, но сладка награда». И иные сыновья агарянские бросились бежать, слыша крик страшный и видя злое убийство.

И вот потом, в девятый час дня, обратил господь милостивый взор свой на всех князей русских и на мужественных воевод и на всех христиан, дерзнувших встать за христианство и не устрашившихся, как не устрашаются великие воины. Видели праведные, как в девятом часу во время боя помогали христианам ангелы и святых мучеников полк, воина Георгия и славного Дмитрия, и великих князей тезоименитых Бориса и Глеба, был среди них и воевода высшего полка небесных воинов архистратиг Михаил. Двое воевод видели эти полки, трехсолнечный полк и пламенные их стрелы, которые летели на врагов. Безбожные же татары от страха божия и от оружия христианского падали. И даровал бог нашему князю победу над иноплеменниками.

А Мамай, затрепетав от страха и громко восстенав, воскликнул: «Велик бог христианский и велика сила его: братья измаильтяне, беззаконные агаряне, бегите непроторенными дорогами». А сам, повернув назад, без промедления побежал в Орду. И, услышавши, что сказал Мамай, побежали и все его темники и князья. Видев это, и остальные иноплеменники, гонимые гневом божиим и охваченные страхом божиим, от мала и до велика в бегство устремились. Христиане, увидев, что татары с Мамаем побежали, погнались за ними, избивая и рубя поганых без; милости. Ведь бог невидимою силой устрашил полки татарские, и, побежденные, обратили они тыл свой под удары. И в погоне этой одни татары, уязвленные оружием христиан, пали, а другие в реке потонули. И гнали их до реки до Мечи, и в ней бесчисленное множество бежавших погибло. Княжеские же полки гнали содомлян, избивая, до стана их, и захватили много богатств и все достояние их содомское.

И тогда на этом побоище убиты были в схватке: князь Феодор Романович Белозерский, сын его Иван, князь Феодор Тарусский, брат его Мстислав, князь Дмитрий Монастырев, Семен Михайлович, Микула, сын Василия тысяцкого, Михайла Иванович, сын Акинфа, Иван Александрович, Андрей Серкизов, Тимофей Васильевич Акатьевич, по прозвищу Волуй, Михайла Бренков, Лев Мозырев, Семен Мелик, Дмитрий Мининич, Александр Пересвет, бывший прежде боярином брянским, и многие другие, имена которых не записаны в этих книгах. Это записаны только имена князей, и воевод, и знатных и именитых бояр, а остальных бояр и слуг опустил я имена и не записал из-за их множества, так как число их выше моего разумения, ибо многие в этой битве убиты были.

У самого же князя великого все доспехи его были разбиты и повреждены, но на теле его не было ни единой раны, а бился с татарами лицом к лицу, впереди всех, в первой же схватке. Поэтому-то многие князья и воеводы несколько раз говорили ему: «Князь наш и господин, не становись биться впереди, но стань в тылу, или с краю, или где-нибудь в укромном месте». А он отвечал им: «Да как же я призову: „Братья мои, ринемся в бой все как один4, — а сам буду лицо свое прятать и хорониться сзади? Не могу я так поступить, но хочу как на словах, так и на деле впереди всех и перед всеми голову свою положить за своих братьев и за всех христиан, чтобы и остальные, видя это, с усердием ринулись в бой». И как сказал, так и поступил: бился тогда с татарами, став впереди всех. И справа и слева от него дружину его перебили, самого же вокруг обступили, как вода в половодье со всех сторон, и много ударов нанесли и по голове его, и по плечам, и по телу, но от всего этого бог защитил его в день битвы щитом истины, и оружием благоволения осенил голову его, десницей своей защитил его, и рукой крепкой и мышцей высокой бог избавил и укрепил его, и так среди многих ратников остался он невредим. «Не на лук мой уповаю, и оружие мое не спасет меня, — как сказал пророк Давид, — всевышнего сделал ты прибежищем твоим; не постигнет тебя беда, и раны не приблизятся к телу твоему, ибо ангелам своим поручил тебя, чтобы хранили тебя во всех путях твоих, и не устрашишься стрелы, летящей днем».

Было же это из-за грехов наших: ополчаются на нас иноплеменники, чтобы отступили мы от своих неправд, от братоненавистничества и от сребролюбия, и от суда неправедного, и от насилия. Но милосерд бог человеколюбец: не до конца гневается на нас, не вечно наказывает.

А из страны литовской Ягайло, князь литовский, пришел со всею силою литовскою пособлять Мамаю, татарам поганым на помощь, а христианам на пакость, но и от них бог избавил: не поспели к сроку совсем немного — на один день пути, а то и меньше. А как только услыхал Ягайло Ольгердович и вся сила его, что у князя великого с Мамаем бой был и князь великий одолел, а Мамай побежден и бежал, то без всякого промедления литовцы с Ягайлом побежали назад стремглав, никем не преследуемые. В то время, не видя князя великого, ни рати его, ни вооружения его, а только слыша имя его, Литва приходила в страх и трепет. Не так, как в нынешние времена, когда литовцы издеваются и насмехаются над нами. Но мы этот разговор оставим и к прежнему вернемся.

Князь же Дмитрий г, братом своим Владимиром и с князьями русскими, и с воеводами, и с остальными боярами, и со всеми уцелевшими воинами, став той ночью на поганых обедищах, на костях татарских, утерев пот свой и отдохнув от труда своего, велпкую благодарность вознес к богу, который даровал такую победу над погаными и избавил раба своего от лютого оружия: «Вспомнил ты, господи, милость свою, избавил нас, господи, от сыроядцев этих, от поганого Мамая и от нечестивых из-маильтян и от беззаконных агарян, воздавая честь, как сын своей матери. Укрепил ты стремлеаие к подвигу, как наставлял на подвиг слугу своего Моисея, и древнего Давида, и нового Константина, и Ярослава, родича великих князей, пошедшего на окаянного и на проклятого братоубийцу, безрассудного зверя Святополка. И ты, богородица, помиловала милостию своею нас, грешных рабов твоих, и весь род христианский, умолила бессмертного сына своего». И многие князья русские и воеводы превеликими похвалами прославили пречистую матерь божию богородицу.

И снова христолюбивый князь похвалил дружину свою, которая крепко билась с иноплеменниками, и твердо сражалась, и мужественно встала, и отстояла с божьей помощью веру христианскую.

И возвратился князь Дмитрий в богом хранимый город Москву, в свою вотчину, с победой великой, одолев в сражении, победив врагов своих. И многие воины его возрадовались, так как захватили богатую добычу: пригнали с собою большие стада коней, и верблюдов, и волов, а их невозможно сосчитать, принесли и доспехи, и одежды, и много добра.

Тогда поведали князю великому, что князь Олег Рязанский посылал Мамаю на помощь свою силу и на реке разрушил мост, а тех, кто поехал домой с Донского побоища через его вотчину, Рязанскую землю, бояре ли или слуги, велел он тех хватать и грабить и нагими отпускать. За это князь Дмитрий хотел на Олега послать рать свою. И тут внезапно приехали к нему бояре рязанские и рассказали, что князь Олег бросил свою землю и сам убежал и с княгинею, п с детьми, и с боярами. И много молили рязанцы великого князя, чтобы он на них рати не посылал, а сами били ему челом и заключили с ним договор. Князь же послушал их, принял их челобитье, рати на них не послал, а на Рязанское княжество посадил своих наместников.

Тогда же и Мамай с немногими убежал и прибежал в свою землю с небольшой дружиной. И, видя себя разгромленным, посрамленным и поруганным, снова разгневался и разъярился он и, в сильной тревоге, собрал остатки своего войска и опять хотел пойти изгоном на Русь. И когда он это задумал, пришла к нему весть, что идет на него царь некий с Востока, Тохтамыш, из Синей Орды. Мамай же с той ратью, которую он приготовил на нас, пошел против него, и встретились они на Калке, и был у них бой, и царь Тохтамыш победил Мамая и прогнал его. Мамаевы же князья, сшедши с коней своих, били челом царю Тохта-мышу, и поклялись ему по законам своей веры, и подчинились ему, а Мамая оставили поруганным.

Мамай же, увидев это, без промедления бежал со своими единомышленниками. Царь же Тохтамыш послал за ними в погоню воинов своих. Мамай же, гонимый, спасаясь от Тохтамышевых преследователей, прибежал к окрестностям города Кафы и снесся с кафинцами по договору и по обещанной ему защите, чтобы они его укрыли у себя, пока не отступят от него все его преследователи. И они разрешили ему. И Мамай прибежал в Кафу со множеством богатств, золота и серебра. Кафинцы же, сговорившись, обманули его, и был он тут ими убит. Таков был конец Мамая.

А сам Тохтамыш пошел и захватил орду Мамаеву, и царицу его, и казну его, и улус весь его взял, и богатство Мамаево раздал дружине своей. И тогда послов своих отправил к князю Дмитрию и ко всем князьям русским, извещая их о своем приходе и о том, как он воцарился, как своего и их врага Мамая победил, а сам пошел и сел па царство Волжское. Князья же русские послов его отпустили в Орду с честью и с дарами многими, а сами зимой той и весною вслед за послами отправили каждый своих киличеев со многими дарами.

СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ

ОСНОВНАЯ РЕДАКЦИЯ

Начало повести о том, как даровал бог победу государю великому князю Дмитрию Ивановичу за Доном над поганым Мамаем и как молитвами пречистой богородицы и русских чудотворцев православное христианство — Русскую землю бог возвысил, а безбожных язычников посрамил.

Хочу вам, братья, поведать о брани недавней войны, как случилась битва на Дону великого князя Дмитрия Ивановича и всех православных христиан с поганым Мамаем и с безбожными язычниками. И возвысил бог род христианский, а поганых унизил и посрамил их дикость, как и в старые времена помог Гедеону над мадиамлянами и преславному Моисею над фараоном. Надлежит нам поведать о величии и милости божьей, как исполнил господь пожелание верных ему, как помог господь великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу, над безбожными половцами и язычниками.

Попущением божьим, за грехи наши, по наваждению дьявола поднялся князь восточной страны, по имени Мамай, язычник верой, идолопоклонник и иконоборец, злой преследователь христиан. И начал подстрекать его дьявол, и вошло в сердце его искушение против мира христианского, и подучил его враг, как разорить христианскую веру и осквернить святые церкви, потому что всех христиан захотел покорить себе, чтобы не славилось господне имя верными господу. Господь же наш бог, царь и творец всего сущего, что пожелает, то и вершит.

Тот же безбожный Мамай стал похваляться и, позавидовав второму Юлиану-Отступнику, царю Батыю, начал расспрашивать старых татар, как царь Батый покорил Русскую землю. И стали ему сказывать старые татары, как покорил Русскую землю царь Батый, как взял Киев и Владимир, и всю Русь, славянскую землю, и великого князя Юрия Дмитриевича убил, и многих православных князей перебил, а святые церкви осквернил, и многие монастыри и села пожег, а во Владимире соборную церковь златоверхую пограбил. И так как он был в помутнении ума, го того не постиг, что как господу угодно, так и будет: так же и в давние дни Иерусалим был пленен Титом римлянином п Навуходоносором, царем вавилонским, за прегрешения и маловерие иудеев — но не бесконечно гневается господь и не вечно он ненавидит.

Узнав все от своих старых татар, начал безбожный Мамай поспешать, дьяволом распаляемый непрестанно, ополчаясь на христпан. И забывшись, стал говорить своим алпаутам, и есаулам, и князьям, и воеводам, и всем татарам: «Я не хочу так поступить, как Батый, но когда приду на Русь и убью князя их, то какие города наилучшие понравятся нам — тут и осядем, и Русью завладеем, тихо и беззаботно заживем», — а не знал того проклятый, что господня рука высока.

И через несколько дней перешел он великую реку Волгу со всеми силами и другие многие орды к великому воинству своему присоединил и сказал им: «Пойдем на Русскую землю и разбогатеем от русского золота!». Пошел же безбожный на, Русь, будто лев ревущий ярясь, будто неутолимая гадюка злобой дыша. И дошел уже до устья реки Воронежа, и распустил всю силу свою, и наказал всем татарам своим так: «Пусть не пашет ни один из вас хлеба, будьте готовы на русские хлеба!».

Прознал же о том князь Олег Рязанский, что Мамай кочует на Воронеже и хочет идти на Русь, на великого князя Дмитрия Ивановича Московского. Скудость ума была в голове его, послал сына своего к безбожному Мамаю с великою честью и с многими дарами и писал грамоты свои к нему так: «Восточному великому и свободному, царям царю Мамаю — радоваться! Твой ставленник, тебе присягавший Олег, князь рязанский, много тебя молит. Слышал я, господин, что хочешь идти на Русскую землю, на своего слугу князя Дмитрия Ивановича Московского, устрашить его хочешь. Теперь же, господин и пресветлый царь, настало твое время: золотом и серебром и богатством многим переполнилась земля Московская и всякими драгоценностями, твоему владению на потребу. А князь Дмитрий Московский — веры христианской, как услышит слово ярости твоей, то отбежит в дальние пределы свои: либо в Новгород Великий, или на Белоозеро, или на Двину, а большое богатства московское и золото — все в твоих руках будет и твоему войску на потребу. Меня же, раба твоего, Олега Рязанского, власть твоя пощадит, о царь: я ведь для тебя сильно устрашаю Русь и князя Дмитрия. И еще просим тебя, о царь, оба раба твоих, Олег Рязанский и Ольгерд Литовский: обиду приняли мы великую от этого великого князя Дмитрия Ивановича, и как бы мы в своей обиде твоим именем царским ни грозили ему, а он и в том не тревожится. И еще, господин наш царь, город мой Коломну себе он захватил — и о том о всем, о царь, жалобу приносим тебе».

И другого тоже послал скоро своего вестника князь Олег Рязанский со своим письмом, написано же в грамоте так: «К великому князю Оль-герду Литовскому — радоваться великою радостию! Известно ведь, чта издавна ты замышлял на великого князя Дмитрия Ивановича Московского, чтобы изгнать его из Москвы и самому завладеть Москвою Ныне же, княже, настало наше время, ибо великий царь Мамай грядет на него и на землю его. Теперь же, княже, мы оба присоединимся к царю Мамаю, ибо знаю я, что царь даст тебе город Москву, да и другие города, что поближе к твоему княжеству, а мне даст город Коломну, да Владимир, да Муром, которые к моему княжеству поближе стоят. Я же послал своего гонца к царю Мамаю с великою честью и со многими дарами, так же и ты пошли своего гонца и, что у тебя есть из даров, то пошли ты к нему, грамоты свои написав, а как — сам знаешь, ибо больше меня понимаешь в том».

Князь же Ольгерд Литовский, прознав про все это, очень рад был высокой похвале друга своего князя Олега Рязанского. И отправляет он быстро посла к царю Мамаю с великими дарами и подарками для царских забав. А пишет свои грамоты так: «Восточному великому царю Мамаю! Князь Ольгерд Литовский, присягавший тебе, умоляет тебя! Слышал я, господин, что хочешь наказать свой удел, своего слугу, московского князя Дмитрия. Потому и молит тебя, свободный царь, раб твой, что великую обиду наносит князь Дмитрий Московский улуснику твоему князю Олегу Рязанскому, да и мне также большой вред причиняет. Господин царь свободный Мамай! Пусть придет власть твоего правления теперь и в наши места, пусть обратится, о царь, твой взор на притеснения наши от московского князя Дмитрия Ивановича».

Помышляли же про себя, говоря так, Олег Рязанский и Ольгерд Литовский: «Когда услышит князь Дмитрий о приходе царя, и ярости его, и о нашем союзе с ним, то убежит из Москвы в Великий Новгород, или на Белоозеро, или на Двину, а мы сядем в Москве и в Коломне. Когда же царь придет, мы его с большими дарами встретим и с великою честью и умолим его, и возвратится царь в свои владения, а мы княжество Московское по царскому велению разделим меж собою — то к Вильне, а то к Рязани, и даст нам царь Мамай ярлыки свои и потомкам нашим после нас». Не ведали ведь, что замышляют и что говорят, как несмышленые малые дети, не ведающие божьей силы и господнего предначертания. Ибо воистину сказано: «Если кто к богу веру с добрыми делами и правду в сердце держит и на бога упование возлагает, то того человека господь не отдаст врагам в поношение и на осмеяние».

Государь же князь великий Дмитрий Иванович, мирный человек, образцом был смиренномудрия, небесной жизни желал, ожидая от бога грядущих вечных благ, не ведая того, что на него замышляют злой заговор ближние его друзья. О таких ведь пророк и сказал: «Не сотвори ближнему своему зла и не рой, не копай врагу своему ямы, но на бога творца надейся. Господь бог может оживить и умертвить».

Пришли же послы к царю Мамаю от Ольгерда Литовского и от Олега Рязанского и принесли ему большие дары и письменные послания. Царь же принял дары благосклонно и письма и, заслушав грамоты и послов почтя, отпустил и написал ответ такой: «Ольгерду Литовскому и Олегу Рязанскому. За дары ваши и за восхваление ваше, ко мне обращенное, каких захотите от меня владений русских, теми и отдарю вас. А вы мне клятву дайте и скорее ждите ко мне, и одолейте своего недруга. Мне ведь ваша помощь не очень нужна: если бы я теперь пожелал, то своею силою великою я бы и древний Иерусалим покорил, как прежде халдеи. Теперь же почести от вас хочу: моим именем царским и угрожаньем, а вашею клятвой и рукою вашею разбит будет князь Дмитрий Московский, и грозным станет имя ваше в странах ваших моею угрозой. Ведь если мне, царю, предстоит победить царя, подобного себе, то мне ' подобает и надлежит и царскую честь получить. Вы же теперь идите от | меня и передайте князьям своим слова мои».

Послы же, возвратясь от царя к своим князьям, сказали им так: «Царь Мамай желает вам здоровья и очень за восхваление ваше великое к вам благорасположен». Те же, скудные умом, порадовались суетному привету безбожного царя, не ведая того, что бог дает власть, кому пожелает. Теперь же — одной веры, одного крещения, а с безбожным соединились, чтобы вместе преследовать православную веру Христову.

О таких ведь пророк сказал: «Воистину сами себя отсекли от доброго масличного древа и привились к дикой маслине».

Князь же Олег Рязанский стал торопиться, отправлять к Мамаю послов, говоря: «Выступай, царь, скорее на Русь». Ибо говорит великая мудрость: «Путь нечестивых погибнет, ибо собирают на себя досаду и поношение». Ныне же этого Олега окаянного новым Святополком назову.

И прослышал князь великий Дмитрий Иванович, что надвигается на него безбожный царь Мамай со многими ордами и со всеми силами, неустанно ярясь на христиан и на Христову веру и завидуя безумному Батыю, князь великий Дмитрий Иванович сильно опечалился от нашествия безбожных. И став перед святою иконою господня образа, что в изголовье его стояла, и упав на колени свои, начал молиться и сказал: «Господи! Я, грешный, смею ли молиться тебе, смиренный раб твой? Но к кому обращу печаль мою? Лишь на тебя надеюсь, господи, и вознесу печаль мою. Ты же, господи, царь, владыка, светодатель, не сотвори нам, господи, того, что отцам нашим, наведя на них и на их города злого Батыя, ибо еще и сейчас, господи, тот страх и трепет великий в нас живет. И ныне, господи, царь, владыка, не до конца прогневайся на нас, знаю ведь, господи, что из-за меня, грешного, хочешь всю землю нашу погубить; ибо я согрешил пред тобою больше всех людей. Сотвори мне, господи, за слезы мои, как Иезекии, и укроти, господи, сердце свирепому этому хищнику!». Поклонился и сказал: «На господа уповал — и не погибну». И послал за братом своим, за князем Владимиром Андреевичем, в Боровск, и за всеми князьями русскими скорых гонцов разослал, и за всеми воеводами наместными, и за детьми боярскими, и за всеми служилыми людьми. И повелел им быстро быть у себя в Москве.

Князь же Владимир Андреевич прибыл скоро в Москву, и все князья и воеводы. А князь великий Дмитрий Иванович, взяв брата своего, князя Владимира Андреевича, пришел к преосвященному митрополиту Киприану и сказал ему: «Знаешь ли, отче наш, предстоящее нам испытание это великое, — ведь безбожный царь Мамай движется на нас, неумолимую ярость в себе распаляя?». И митрополит отвечал великому князю: «Поведай мне, господин мой, чем ты пред ним провинился?».

Князь же великий сказал: «Проведал я, отче, все верно, что все по заветам наших отцов, и даже еще больше, выплатил дани ему». Митрополит же сказал: «Видишь ли, господин мой, попущением божьим из-за наших грехов идет он полонить землю нашу, но вам надлежит, князьям православным, тех нечестивых дарами насытить хотя бы и вчетверо. Если же и после того не смирится, то господь его усмирит, потому что господь гордым противится, а смиренным благодать дает. Так же случилось когда-то с Великим Василием в Кесарии: когда злой отступник Юлиан, идя на персов, захотел разорить город его Кесарию, Василий Великий помолился со всеми христианами господу богу и собрал много золота и послал к нему, чтобы утолить жадность этого преступника. А тот, окаянный, сильнее разъярился, и господь послал на него воина своего Меркурия уничтожить его. И невидимо пронзен был в сердце нечестивый, жизнь свою жестоко окончил. Ты же, господин мой, возьми золота, сколько есть у тебя, и пошли навстречу ему и еще оправдайся пред ним».

Князь же великий Дмитрий Иванович послал к нечестивому царю Мамаю избранного юношу своего, по имени Захарий Тютчев, испытанного по уму и нраву, дав ему много злата и двух переводчиков, знающих татарский язык. Захарий же, дойдя до земли Рязанской и узнав, что Олег_ Рязанский и Ольгерд Литовский присоединились к поганому царю Мамаю, послал быстро вестника тайно к великому князю.

Князь же великий Дмитрий Иванович, услышав ту весть, восскорбел сердцем, и исполнился ярости и печали, и начал молиться: «Господи боже мой, на тебя надеюсь, правду любящего. Если мне враг вред наносит, то следует мне терпеть, ибо искони он — ненавистник и враг роду христианскому; но вот же эти мои друзья близкие так замыслили против меня. Рассуди же, господи, нас, я ведь им никакого зла не причинил, разве дары и почести от них принимал, но и им в ответ я также дарил. Суди же, господи, по правде моей, пусть прекратится злоба грешных».

И взяв брата своего, князя Владимира Андреевича, пошел во второй раз к преосвященному митрополиту и поведал ему, как Ольгерд Литовский и Олег Рязанский соединились с Мамаем на нас. Преосвященный же митрополит сказал: «А сам ты, господин, не нанес ли какой обиды им обоим?». Князь же великпй прослезился и сказал: «Если я перед богом грешен или перед людьми, то перед ними ни единой черты не преступил по закону отцов своих. Ибо знаешь и сам, отче, что доволен я своими пределами, и им никакой обиды не нанес и не знаю, отчего преумножились против меня вредящие мне». Преосвященный же митрополит сказал: «Сын мой, господин князь великий, да осветятся веселием очи твоей души: закон божий почитаешь и творишь правду, так как праведен господь, и ты возлюбил правду. Ныне же окружили тебя, как псы многие, суетны и тщетны их попытки, ты же именем господним обороняйся от них. Господь справедлив и будет тебе верным помощником. А от всевидящего ока господня где можно скрыться от твердой руки его?».

А князь великий Дмитрий Иванович с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, и со всеми русскими князьями и воеводами задумали, как сторожевую заставу крепкую устроить в поле, и послали в заставу лучших своих и твердых воинов: Родиона Ржевского, Андрея Волосатого, Василия Тупика, Якова Ослябятева и других с ними твердых воинов. И повелел им на Тихой Сосне сторожевую службу нести со всяким усердием и ехать к Орде и языка добыть, чтобы узнать истинные намерения царя.

А сам князь великий по всей Русской земле быстрых гонцов разослал со своими грамотами по всем городам: «Будьте же все готовы идти на мою службу, на битву с безбожными половцами, агарянами. Соединимся все в Коломне на Успение святой богородицы».

И так как сторожевые отряды задержались в степи, князь великий вторую заставу послал: Климентия Полянина, Ивана Святославича Свесланина, Григория Судакова и других с ними, приказав им скорее возвращаться. Те же встретили Василия Тупика: ведет языка к великому князю, язык же из людей царского двора, из сановных мужей. И сообщает он великому князю, что неотвратимо Мамай надвигается на Русь и что сослались друг с другом и соединились с ним Олег Рязанский и Ольгерд Литовский. А не спешит царь оттого идти — осени ожидает

Услышав же от языка такое известие об этом нашествии безбожного царя, великий князь стал утешаться в боге и призывал к твердости брата своего, князя Владимира, и всех князей русских, говоря: «Братья князья русские, из рода мы все князя Владимира Святославича Киевского, которому открыл господь познать православную веру, как и Евстафию Плакиде; просветил он всю землю Русскую святым крещением, извел нас от мучений языческих и заповедал нам ту же веру святую твердо держать, и хранить, и биться за нее. Если кто за нее пострадает, тот в будущей жизни ко святым первомученикам за веру Христову причислен будет. Я же, братья, за веру Христову хочу пострадать даже и до смерти». Они же ему ответили все согласно, будто одними устами: «Воистину ты, государь, исполнил закон божий и последовал евангельской заповеди, ибо сказал господь: „Если кто пострадает имени моего ради, то после воскресения сторицей получит жизнь вечную". И мы, государь, сегодня готовы умереть с тобою и головы свои положить за святую веру христианскую и за твою великую обиду».

Князь же великий Дмитрий Иванович, услышав это от брата своего, князя Владимира Андреевича, и от всех князей русских, что решаются за веру сразиться, повелел всему войску своему быть у Коломны на Успение святой богородицы: «Тогда пересмотрю полки и каждому полку воеводу назначу». И все множество людей будто одними устами сказало: «Дай же нам, господи, решение это исполнить имени твоего ради святого».

И пришли к нему князья белозерские, готовы они к бою и крепка снаряжено войско их: князь Федор Семенович, князь Семен Михайлович, князь Андрей Кемский, князь Глеб Каргопольский и андомские князья; пришли и ярославские князья со своими полками: князь Андрей Ярославский, князь Роман Прозоровский, князь Лев Курбский, князь Дмитрий Ростовский и прочие многие князья.

Тут же, братья, стук стучит и будто гром гремит в славном городе Москве, а то идет сильная рать великого князя Дмитрия Ивановича, и гремят русские сыны своими золочеными доспехами.

Князь же великий Дмитрий Иванович, взяв с собою брата своего, князя Владимира Андреевича, и всех князей русских, поехал к Живоначальной Троице на поклон к отцу своему духовному, преподобному старцу Сергию, благословение получить от святой той обители. И упросил его преподобный игумен Сергий, чтобы прослушал он святую литургию, потому что был тогда день воскресный и чтилась память святых мучеников Флора и Лавра. По окончании же литургии просил его святой Сергий со всею братьею, великого князя, чтобы вкусил он хлеба в доме Жидоначальной Троицы, в обители его. Великий же князь был в тягости, ибо пришли к нему вестнпки, что уже приближаются поганые половцы, и просил он преподобного, чтобы его отпустил. И ответил ему преподобный старец: «Это твое промедление двойным для тебя поспешением обернется. Ибо не сейчас еще, господин мой, смертный венец носить тебе, но через несколько лет, а для многих других теперь уж венцы плетутся». Князь же великий вкусил у них хлеба, а игумен Сергий в то время велел воду освящать с мощей святых мучеников Флора и Лавра. Князь же великий быстро от трапезы встал, и преподобный Сергий окропил его священной водою и все христолюбивое его войско, и осенил великого князя крестом Христовым — знамением на челе. И сказал: «Пойди, господин, на поганых половцев, призывая бога, и господь бог будет тебе помощником и заступником». И добавил ему тихо: «Победишь, господин, супостатов своих, как и подобает тебе, государь наш». Князь же великий сказал: «Дай мне, отче, двух воинов из своей братии — Пе-ресвета Александра и брата его Андрея Ослябю, тем ты и сам. нам поможешь». Старец же преподобный велел тем обоим быстро сготовиться, идти с великим князем, ибо были они известными в сражениях ратниками, не одно нападение встретили. Они же тотчас послушались преподобного старца и не отказались от его повеления. И дал он им вместо оружия тленного нетленное — крест Христов, нашитый на схимах, и повелел им вместо шлемов золоченых возлагать их на себя. И передал их в руки великого князя и сказал: «Вот тебе мои воины, а твои избранники». И сказал им: «Мир вам, братья мои, твердо сражайтесь, как славные воины за веру Христову п за все православное христианство с погащдми половцами!». И осенил Христовым знамением все войско великого князя — мир и благословение.

Князь же великий возвеселился сердцем, но никому не поведал, что сказал ему преподобный Сергий. И пошел он к славному своему городу Москве, радуясь, словно сокровище непохищаемое получил, благословению святого старца. И, вернувшись в Москву, пошел с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, к преосвященному митрополиту Киприану, и говорит одному митрополиту все, что сказал ему старец святой Сергий тайком, и какое благословение дал ему и всему его православному войску. Архиепископ же повелел эти слова сохранить в тайне не говорить никому.

Когда же наступил четверг августа 27, день памяти святого отца Пимена Отшельника, в тот день решил князь великий выйти навстречу безбожным татарам. И, взяв с собою брата своего, князя Владимира Андреевича, стал в церкви святой Богородицы пред образом господним, приложив руки к груди, потоки слез проливая, молясь, и сказал: «Господи боже наш, владыко великий, твердый, воистину ты — царь славы, помилуй нас, грешных, когда унываем, к тебе единому прибегаем, нашему спасителю и благодетелю, ибо твоею рукою созданы мы. Но знаю я, господи что прегрешения мои уже покрывают главу мою; и теперь не оставь нас, грешных, не отступи от нас. Суди, господи, притесняющих меня и оборони от борющихся со мною; прими, господи, оружие и щит и стань на помощь мне. Дай же мне, господи, победу над моими врагами, пусть и они познают славу твою». И затем приступил к чудотворному образу госпожи богородицы, который Лука евангелист, будучи жив, написал, и сказал: «О чудотворная госпожа богородица, всему роду человеческому заступница, ибо благодаря тебе познали мы истинного бога нашего, воплотившегося и рожденного тобою. Не отдай же, госпожа, в разорение городов наших поганым половцам, да не осквернят святых твоих церквей и веры христианской. Умоли, госпожа богородица, сына своего Христа, бога нашего, чтобы смирил он сердце врагам нашим, да не будет рука их над нами. И ты, госпожа пресвятая богородица, пошли нам свою помощь и нетленною своею ризою покрой нас, чтобы не страшились мы ран, на тебя ведь надеемся, ибо твои мы рабы. Знаю же я, госпожа, если захочешь, — поможешь нам против злобных врагов, этих поганых половцев, которые не призывают твоего имени; мы же, госпожа пречистая богородица, на тебя надеемся и на твою помощь. Ныне выступаем против безбожных язычников, поганых татар, умоли же ты сына своего, бога нашего». И потом пришел к гробу блаженного чудотворца Петра митрополита, сердечно к нему припадая, сказал: «О чудотворный святитель Петр, по милости божьей непрестанно творишь чудеса. И теперь настало время тебе за нас молиться общему владыке всех, царю и милостивому спасителю. Ибо теперь на меня ополчились супостаты поганые и на город твой Москву готовят оружие. Тебя ведь господь показал последующим поколениям нашим и возжег тебя нам, светлую свечу, и поставил на подсвечнике высоком светить всей земле Русской. И тебе ныне подобает о нас, грешных, молиться, чтобы не нашла на нас рука смерти и рука грешника не погубила нас. Ты ведь — страж наш твердый от вражеских нападений, ибо твоя мы паства». И, окончив молитву, поклонился преосвященному митрополиту Киприану, архиепископ же благословил его, и отпустил идти против поганых татар, и осенил его Христовым знамением — крестом на челе, и послал богосвященный клир свой с крестами и со святыми иконами и со священной водою во Фроловские ворота и в Никольские, и в Константи-ноеленские, чтобы каждый воин вышел благословленным и святою водою окропленным.

Князь же великий Дмитрий Иванович с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, пошел в церковь небесного воеводы архистратига Михаила и бил челом святому образу его, а потом приступил к гробам православных князей, прародителей своих, так слезно говоря: «Истинные охранители, русские князья, православной веры христианской поборники, родители наши! Если имеете дерзновение предстать пред Христом, то помолитесь теперь о нашем горе, ибо великое нашествие грозит нам, детям вашим, так теперь помогите нам». И это сказав, он вышел из церкви.

Княгиня же великая Евдокия, и княгиня Владимира Мария, и других православных князей княгини, и многие жены воевод, и боярыни московские, и жены слуг тут стояли, провожая, от слез и кликов сердечных не могли и слова сказать, свершая прощальное целование. И остальные княгини и боярыни и жены слуг так же отдали своим мужьям последнее целование и вернулись вместе с великой княгиней. Князь же великий, сам едва удержась от слез, не стал плакать при народе, а в сердце своем очень плакал, утешая свою княгиню, и сказал: «Жёно, если бог за нас, то кто против нас!».

И сел на лучшего своего коня, и все князья и воеводы сели на коней своих.

Солнце ему на востоке ясно сияет, путь ему показывает. Тогда ведь как соколы сорвались с золотых колодок из каменного града Москвы, и взлетели под синие небеса, и возгремели своими золотыми колокольцами, и захотели ударить на большие стада лебединые и гусиные; то, братья, не соколы вылетели из каменного града Москвы, то выехали русские удальцы со своим государем, с великим князем Дмитрием Ивановичем, а наехать захотели на великую силу татарскую.

Князья же белозерские отдельно со своим войском выехали; изготовленным выглядит войско их.

Князь же великий отпустил брата своего, князя Владимира, дорогою-на Брашево, а белозерских князей — Болвановскою дорогою, сам же великий князь пошел дорогою на Котел. Впереди ему солнце ярко сверкает, а вслед ему тихий ветерок веет. А потому разлучился князь великий с братом своим, что не поместиться им было на одной дороге.

Княгиня же великая Евдокия со своею невесткою, княгинею Владимира Марией, и с воеводскими женами и с боярынями взошла в златоверхий свой терем в набережный и села на рундуке под стекольчатыми окнами. Ибо уже в последний раз видит великого князя, слезы проливая, как речной поток. С великою печалью, сложив руки свои у груди своей, говорит: «Господи боже мой, вышний творец, взгляни на мое смирение, удостой меня, господи, увидеть вновь моего государя, славнейшего среди людей великого князя Дмитрия Ивановича. Дай же ему, господи, помощь от своей твердой руки, чтобы победил вышедших на него поганых половцев. И не допусти, господи, того, что за много лет до этого было, когда страшная битва была на Калке меж русскими князьями и погаными половцами, агарянами; и теперь избавь, господи, от подобной беды и спаси, и помилуй! Не дай же, господи, погибнуть сохранившемуся христианству, да славится имя твое святое в Русской земле! Со времени той калкской беды и страшного побоища татарского и ныне еще Русская земля в печали, и нет уже у нее надежды ни на кого, только на тебя, всемилостивого бога, ибо ты можешь оживить и умертвить. Я же, грешная, имею теперь двух наследников, еще молоденьких очень, князя Василия и князя Юрия: когда припечет их ясное солнце с юга или ветер повеет к западу — ни того, ни другого не смогут еще вынести. Что же тогда я, грешная, поделаю? Так возврати им, господи, отца их, великого князя, здоровым, тогда и земля их спасется, и они всегда будут царствовать».

Князь же великий отправился, захватив с собой мужей знатных, московских купцов сурожан, десять человек как свидетелей: что бы бог ни устроил, а они расскажут в дальних странах как купцы знатные, и были: первый Василий Капица, второй Сидор Алферьев, третий Константин Петунов, четвертый Кузьма Ковря, пятый Семен Антонов, шестой Михаил Саларев, седьмой Тимофей Весяков, восьмой Дмитрий Черный, девятый Дементий Саларев, десятый Иван Шиха. И двигался князь великий Дмитрий Иванович по большой широкой дороге, а за ним выступают русские сыны спешно, будто идут медвяные чаши пить и гроздья виноградные есть, хотят себе чести добыть и славного имени: уже ведь, братья, стук стучит и гром гремит на ранней заре, князь Владимир Андреевич Москву-реку переходит на добром перевозе под Боровском.

Князь же великий пришел в Коломну в субботу, в день памяти святого отца Моисея Эфиопа. Тут уже были многие воеводы и воины и встретили его на речке на Северке. Архиепископ же коломенский Геронтий встретил великого князя в воротах городских с живоносными крестами и со святыми иконами со всем своим клиром и осенил его живоносным крестом и молитву сотворил «Спаси, боже, люди твоя». Наутро же князь великий повелел выехать всем воинам на поле к Девичью монастырю.

В святое же воскресение после заутрени начали многих труб боевых голоса звучать, и литавры многие бить, и знамена шумят расшитые — у сада Панфилова.

Сыновья же русские вступили в обширные поля коломенские, так что нельзя и вместиться огромному войску, и невозможно было никому взором окинуть рати великого князя. Князь же великий, выехав на возвышенное место с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, видя великое множество людей снаряженных, возрадовался и назначил каждому полку воеводу. Себе же князь великий взял в войско белозерских князей, а на правую руку назначил брата своего, князя

Владимира, и дал ему в полк ярославских князей, а на левую руку от себя назначил князя Глеба Брянского. Передовой же полк Дмитрия Всеволодовича да брата его Владимира Всеволодовича с коломенцами — воевода Николай Васильевич, владимирский же воевода и юрьевский — Тимофей Волуевич, а костромской воевода — Иван Квашня Родионович, переяславский же воевода — Андрей Серкизович. А у князя Владимира Андреевича воеводы: Данило Белеут, Константин Кононов, князь Федор Елецкий, князь Юрий Мещерский, князь Андрей Муромский.

Князь же великий, разделив полки, повелел им Оку-реку переходить и приказал каждому полку и воеводам: «Если же кто пойдет по Рязанской земле, то не коснитесь ни единого волоса!». И, взяв благословение от архиепископа коломенского, князь великий перешел реку Оку со всеми силами и отправил в поле третью заставу, лучших своих витязей, чтобы они сошлись с заставами татарскими в степи: Семена Мелика, Игнатия Креня, Фому Тынину, Петра Горского, Карпа Олек-сина, Петрушку Чурикова и других многих с ними удалых наездников.

Сказал же князь великий брату своему князю Владимиру: «Поспешим, брате, навстречу безбожным язычникам, поганым татарам и не отвернем лица своего от бесстыдства их, а если, брате, и смерть нам суждена, то не без пользы, не без смысла для нас эта смерть, но для жизни вечной». А сам государь князь великий, путем едучи, призывал родственников своих на помощь — святых страстотерпцев Бориса и Глеба.

Прослышал же то князь Олег Рязанский, что князь великий соединился со многими силами п следует навстречу безбожному царю Мамаю, да к тому же вооружен твердо своею верою, которую на бога вседержителя, высшего творца, со всею надеждой возлагает. И начал остерегаться Олег Рязанский и с места на место переходить с единомышленниками своими, так говоря: «Вот если бы нам можно было послать весть об этой напасти к многоразумному Ольгерду Литовскому, узнать, что он об этом думает, да нельзя: перекрыли нам путь. Думал я по старинке, что не следует русским князьям на восточного царя подниматься, а теперь — как все это понять? И откуда князю помощь такая пришла, что смог против нас трех подняться?».

Отвечали ему бояре его: «Нам, княже, сообщили из Москвы за 15 дней до сего, но мы побоялись тебе передать о том, что в вотчине его, близ Москвы, живет монах, Сергием зовут, весьма прозорлив он. Тот больше вооружил его и из своих монахов дал ему помощников». Услышав же то, князь Олег Рязанский испугался и на бояр своих осердился и разъярился: «Почему мне не поведали до сих нор? Тогда бы я послал к нечестивому царю и умолил его, и никакое бы зло не приключилось! Горе мне, потерял я разум свой, но не я один ослабел умом, но и больше, чем я, разумный Ольгерд Литовский; но, однако, он почитает веру латинскую Петра Гугнивого, я же, окаянный, познал истинный закон божий! И на чем я ошибся? И сбудется со мною сказанное господом: „Если раб, зная закон господина своего, нарушит его, бит будет сильно44. Ибо ныне что натворил? Зная закон бога, сотворившего небо и землю и всю тварь, присоединился ныне к нечестивому царю, решившему попрать закон божий! И теперь какому своему неразумному помыслу вверил себя? Если бы теперь великому князю помощь я предложил, то никак он не примет меня — ибо узнал об измене моей. Если же присоединюсь к нечестивому царю, то воистину стану как древний гонитель Христовой веры, и тогда поглотит меня земля живьем, как Святополка: не только княжения лишен буду, но и жизни лишусь и брошен буду в геенну огненную мучиться. Если же господь за них, то никто против них. Да еще и молитва всегда за него прозорливого того монаха! Если же никому из них помощи не окажу, то впредь как смогу устоять от обоих? А теперь я так думаю: кому из них господь поможет, к тому и я присоединюсь!».

Князь же Ольгерд Литовский, в согласии с прежним замыслом, собрал литовцев много, и варягов, и жмуди и пошел на помощь Мамаю. И пришел к городу Одоеву, но, прослышав, что князь великий собрал великое множество воинов, всю русь и словен, и пошел к Дону против царя Мамая, прослышав также, что Олег испугался, — и стал тут с тех пор неподвижно, и начал понимать тщетность своих помыслов, о союзе своем с Олегом Рязанским теперь сожалел, стал метаться и негодовать, говоря: «Если человеку не хватает своего ума, то напрасно чужого ума ищет: никогда ведь не бывало, чтобы Литву поучала Рязань! Ныне же свел меня с ума Олег, а сам и пуще погиб. Так что теперь побуду я здесь, пока не услышу о московской победе».

В то же время прослышали князь Андрей Полоцкий и князь Дмитрий Брянский, Ольгердовичи, что великая беда и за'бота налегла на великого князя Дмитрия Ивановича Московского и все православное христианство от безбожного Мамая. Были же те князья отцом своим, князем Ольгер-дом, нелюбимы из-за мачехи их, но ныне богом возлюблены были и святое крещение приняли. Были они, будто какие колосья плодовитые, сорняком подавляемые: живя среди нечестия, не могли плода достойного породить. И посылает князь Андрей к брату своему, князю Дмитрию, тайно письмо небольшое, в нем же написано так: «Знаешь, брат мой возлюбленный, что отец наш отверг нас от себя, но господь бог, отец наш небесный, сильней возлюбил нас и просветил нас святым крещением, дав нам закон свой — чтобы жить по нему, и отрешил нас от пустой суеты и от нечистой пищи; мы же теперь чем за то богу воздадим? Так устремимся, брате, на подвиг благой для подвижника Христа, источника христианства, пойдем, брате, на помощь великому князю Дмитрию Московскому и всем православным христианам, ибо большая беда наступила для них от поганых измаильтян, да еще и отец наш с Олегом Рязанским присоединились к безбожным и преследуют православную веру христианскую. Нам, брате, следует святое писание исполнить, говорящее: „Братья, в бедах отзывчивы будьте!“. Не сомневайся же, брате, будто отцу мы противиться будем, ведь вот как евангелист Лука сказал устами господа нашего Иисуса Христа: „Преданы будете родителями и братьями и умрете за имя мое; претерпевший же до конца — тот спасется!44. Выберемся, брате, из давящего этого сорняка и привьемся к истинному плодовитому Христову винограду, возделанному рукою Христовой. Теперь ведь, брате, устремляемся не земной ради жизни, но почести в небесах желая, которую господь дает творящим волю его».

Князь же Дмитрий Ольгердович, прочтя письмо брата своего старшего, возрадовался и заплакал от радости, говоря: «Владыко господи человеколюбец, дай же рабам твоим желание совершить таким путем подвиг этот благой, что открыл ты брату моему старшему!». И велел послу: «Скажи брату моему, князю Андрею: готов я сейчас же по твоему приказу, брате и господине. Сколько есть войска моего, то все вместе со мною, потому что по божьему промыслу собрались мы для предстоящей войны с дунайскими татарами. И еще скажи брату моему: слышал я также от пришедших ко мне сборщиков меда из Северской земли, говорят, что уже великий князь Дмитрий на Дону, ибо там дождаться хочет злых сыроядцев. И нам следует идти к Севере и там соединиться: надо держать нам путь на Северу и таким путем утаимся от отца своего, чтобы не помешал нам постыдно».

Через несколько дней сошлись оба брата, как решили, со всеми силами в Северской земле и, свидясь, порадовались, как некогда Иосиф с Вениамином, видя у себя множество людей: бодры и снаряжены умелые ратники. И достигли быстро Дона, и догнали великого князя Дмитрия Ивановича Московского еще на этой стороне Дона, на месте, называемом Березуй, и тут соединились.

Князь же великий Дмитрий с братом своим Владимиром возрадовались радостью великою такой милости божьей: ведь невозможно столь просто такому быть, чтобы дети отца оставляли и перехитрили его, как некогда волхвы Ирода, и пришли нам на помощь. И, многими дарами почтив их, поехали своей дорогой, радуясь и славя святого духа, оставив все земные помыслы, ожидая себе бессмертного иного искупления. Сказал же им князь великий: «Братья мои милые, по какой нужде пришли вы сюда?». Они же ответили: «Господь бог послал нас к тебе на помощь». Князь же великий сказал: «Воистину ревнители вы праотца нашего Авраама, который быстро Лоту помог, и еще вы ревнители доблестного великого князя Ярослава, который отомстил за кровь братьев своих».

И тотчас послал весть князь великий в Москву преосвященному митрополиту Киприану: «Ольгердовичи князья пришли ко мне со многими силами, а отца своего оставили». И вестник быстро добрался до преосвященного митрополита. Архиепископ же, прослышав о том, встал на молитву, говоря со слезами: «Господи владыко человеколюбец, ибо противные нам ветры в тихие превращаешь!». И послал во все соборные церкви и монасхыри, повелел усердно молитвы творить день и ночь к вседержителю богу. И послал в монастырь к преподобному игумену Сергию, чтобы внял их молитвам бог. Княгиня же великая Евдокия, прослышав о том великом божьем милосердии, начала удвоенные милостыни творить и непрестанно пребывала в святой церкви, молясь день и ночь.

Это же снова оставим и к прежнему возвратимся.

Когда князь великий был на месте, называемом Березуй, за двадцать три поприща от Дона, настал уже 5 день месяца сентября — день памяти святого пророка Захарии (в тот же день и убиение предка Дмитрия— князя Глеба Владимировича), и прибыли двое из его сторожевой заставы, Петр Горский да Карп Олексин, привели знатного языка из сановников царского двора. Тот язык сказывает: «Уже царь на Кузьмине гати стоит, но не спешит, поджидает Ольгерда Литовского и Олега Рязанского, о твоих же сборах царь не ведает и встречи с тобою не ожидает, по письмам от Олега, и через три дня должен быть на Дону». Князь же великий спросил его о силе царской, и тот ответил: «Несчетное многое множество войск его сила, никто их не сможет перечесть».

Князь же великий стал совещаться с братом своим и со вновь обретенною братьею, с литовскими князьями: «Здесь ли дальше останемся или Дон перейдем?». Сказали ему Ольгердовичи: «Если хочешь твердого войска, то прикажи за Дон перейти, чтобы не было ни у одного мысли об отступлении; о великой же силе не раздумывай, ибо не в силе бог, но в правде: Ярослав, перейдя реку, Святополка победил, прадед твой князь великий Александр, Неву-реку перейдя, короля победил, и тебе, призывая бога, следует то же сделать. И если разобьем врага, то все спасемся, если же погибнем, то все общую смерть примем — от князей до простых людей. Тебе же теперь, государю великому князю, нужно забыть о смерти, смелыми словами речь говорить, чтобы теми речами укрепилось войско твое: мы ведь видим, какое великое множество избранных витязей в войске твоем».

И князь великий приказал войску всему Дон переходить.

А в это время вестники поторапливают, ибо поганые приближаются татары. И многие сыны русские возрадовались радостью великою, чая желанного своего подвига, о котором они еще на Руси мечтали.

А за многие дни множество волков стеклось на место то, воя страшно, беспрерывно все ночи, предчувствуя грозу страшную. У храбрых людей в войсках сердца укрепляются, другие же люди в войсках, ту прослышав грозу, совсем приуныли: ведь небывалые рати собрались, безумолчно перекликаются, и галки своим языком говорят, и орлы, во множестве с устья Дона слетевшись, по воздуху летая, клекочут, и многие звери свирепо воют, ожидая того дня грозного, богом предопределенного, в который должны пасть тела человеческие: такое будет кровопролитие, будто вода морская. От того-то ведь страха и ужаса великие деревья преклоняются и трава пригибается.

Многие люди из обоих войск печалятся, предвидя свою смерть.

Начали же поганые половцы в великом унынии сокрушаться о конце своей жизни, потому что если умрет нечестивый, то исчезнет и память о нем с шумом. Правоверные же люди еще и больше воссияют в радости, ожидая уготованного им чаяния, прекрасных венцов, о которых поведал великому князю преподобный игумен Сергий.

Вестники же поторапливают, ибо уже близко поганые подступают. А в шестом часу дня примчался Семен Мелик с дружиной своею, а за ними гналось множество татар. Так открыто гнались почти до нашего войска, что, лишь только русских увидев, возвратились быстро к царю и ему сообщили, что князья русские изготовились к бою у Дона. Ибо божиим промыслом увидели великое множество людей снаряженных и сообщили царю: «Князей русских войско вчетверо больше нашего скопища». Тот же нечестивый царь, распаленный дьяволом себе на пагубу, вскричав вдруг, заговорил: «Таковы мои силы и, если не одолею русских князей, то как возвращусь восвояси? Позора своего не перенесу». И повелел поганым своим половцам готовиться к бою.

Семен же Мелик поведал князю великому: «Уже Мамай царь на Гусин брод пришел, и одна только ночь между нами, ибо к утру он дойдет до Непрядвы. Тебе же, государю великому князю, следует сейчас изготовиться, чтоб не застали врасплох поганые».

Тогда стал князь великий Дмитрий Иванович с братом своим, князем Владимиром Андреевичем, и с литовскими князьями Андреем и Дмитрием Ольгердовичами вплоть до шестого часа полки расставлять. Некий воевода пришел с литовскими князьями, именем Дмитрий Боброк, родом из Волынской земли, который знатным был полководцем; хорошо он расставил полки по достоинству, как и где кому подобает стоять.

Князь же великий, взяв с собою брата своего князя Владимира и литовских князей и всех князей русских и воевод и взъехав на высокое место, увидел образа святых, шитые на христианских знаменах, что будто какие светильники солнечные, светящиеся в ясную погоду; и стяги их золоченые шумят, расстилаясь как облаки, тихо трепеща, словно хотят промолвить, богатыри же русские и их хоругви точно живые колышутся, доспехи же русских сынов будто вода, что при ветре струится, шлемы золоченые на головах их, словно заря утренняя в ясную погоду, светятся, яловцы же шлемов их, как пламя огненное, колышутся.

Горестно же видеть и жалостно зреть на подобное русских собрание и устройство их, ибо все единодушны, один за одного, друг за друга хотят умереть, и все единогласно говорят: «Боже, с высоты взгляни на нас и даруй православному князю нашему, как Константину, победу, брось под ноги ему врагов амаликитян, как некогда кроткому Давиду». Всему этому дивились литовские князья, говоря себе: «Не было ни до нас, ни при нас, ни после нас не будет такого войска устроенного. Подобно оно Александра, царя макендонского, войску, мужеством подобны Гедеоновым всадникам, ибо господь своей силою вооружил их!».

Князь же великий, увидев свои полки достойно устроенными, сошел с коня своего и пал на колени свои прямо перед большого полка багряным знаменем, на котором вышит образ владыки господа нашего Иисуса Христа, из глубины души стал взывать громогласно: «О владыко вседержитель! Взгляни проницательным оком на этих людей, что твоею десницею созданы и твоею кровью искуплены от служения дьяволу. Вслушайся, господи, в звучанье молитв наших, обрати лицо на нечестивых, которые творят зло рабам твоим. И ныне, господи Иисусе Христе, молюсь и поклоняюсь образу твоему святому и пречистой твоей матери и всем святым, угодившим тебе, и крепкому и необоримому заступнику нашему и молебнику за нас, к тебе, русский святитель, новый чудотворец Петр! На милость твою надеясь, господи, дерзаем призывать и славить святое и прекрасное имя твое, отца и сына и святого духа, ныне и присно и во веки веков! Аминь».

Окончив молитву и сев на коня своего, стал он по полкам ездить с князьями и воеводами и каждому полку говорил: «Братья мои милые, сыны русские, все от мала и до велика! Уже, братья, ночь наступила, и день грозный приблизился — в эту ночь бодрствуйте и молитесь, мужайтесь и крепитесь, господь с нами, сильный в битвах. Здесь оставайтесь, братья, на местах своих, без смятения. Каждый из вас пусть теперь изготовится, утром ведь уже невозможно будет так приготовиться: ибо гости наши уже приближаются, стоят на реке Непрядве, у поля Куликова изготовились к бою, и утром нам с ними пить общую чашу, друг другу передаваемую, ее ведь, друзья мои, мы еще на Руси возжелали. Ныне, братья, уповайте на бога живого, мир вам со Христом, так как утром не замедлят на нас пойти поганые сыроядцы».

Ибо уже ночь наступила светоносного праздника Рождества святой богородицы. Потому что осень тогда задержалась и днями светлыми еще радовала, то была и в ту ночь теплынь большая и очень тихо, и туманы от росы встали. Ибо истинно сказал пророк: «Ночь не светла для неверных, а для верных она просветленная».

И сказал Дмитрий Волынец великому князю: «Хочу, государь, в ночь эту примету свою проверить», — а уже заря померкла. Когда наступила глубокая ночь, Дмитрий Волынец, взяв с собою великого только князя, выехал на поле Куликово и, став между двумя войсками и поворотясь на татарскую сторону, услышал стук громкий, и клик, и вопль, будто торжища сходятся, будто город строится, будто гром великий гремит; с тылу же войска татарского волки воют грозно весьма, по правой стороне войска татарского вороны кличут и гомон птичий, громкий очень, а по левой стороне будто горы шатаются — гром страшный сильно; по реке же Непрядве гуси и лебеди крыльями плещут, небывалую грозу предвещая. И сказал князь великий Дмитрию Волынцу: «Слышим, брате, гроза страшная очень». И ответил Волынец: «Призывай, княже, бога на помощь!».

И повернулся он к войску русскому — и была тишина великая. Спросил тогда Волынец: «Видишь ли что-нибудь, княже?». Тот же ответил: «Вижу: много огненных зорь поднимается…». И сказал Волынец: «Радуйся, государь, добрые это знамения, только бога призывай и не оскудевай верою!».

И снова сказал: «И еще у меня есть примета, чтобы проверить». И сошел с коня и приник к земле правым ухом на долгое время. Поднявшись, поник и вздохнул тяжело. И спросил князь великий: «Что там, брат Дмитрий?». Тот же молчал и не хотел говорить ему, а князь великий долго понуждал его. Тогда он сказал: «Ибо одна тебе на пользу, другая же — к скорби. Услышал я землю, рыдающую двояко: одна же эта сторона, точно какая-то женщина, страшно рыдает о детях своих на чужом языке, другая же сторона, будто какая-то дева, вдруг вскрикнет громко печальным голосом, точно в свирель какую, так что горестно слышать очень. Я ведь до этого много теми приметами битв проверил, оттого теперь и рассчитываю на милость божию — молитвою святых страстотерпцев Бориса и Глеба, родичей ваших, и прочих чудотворцев, русских хранителей, я жду поражения поганых татар. А твоего христолюбивого войска много падет, но, однако, твой верх, твоя слава будет».

Услышав же это, князь великий прослезился и сказал: «Господу богу все возможно: всех нас дыхание в его руках!». И сказал Волынец: «Не следует тебе, государю, этого войску рассказывать, но только каждому воину прикажи богу молиться и святых его угодников призывать на помощь. И рано утром прикажи им сесть на коней своих, каждому воину, и вооружиться крепко и крестом осенить себя: это ведь и есть оружие на противников, которые утром свидятся с нами».

В ту же ночь некий муж, по имени Фома Кацибей, разбойник, поставлен был в охранение великим князем на реке на Чурове: за мужество его доверили охрану от поганых. Его исправляя, бог удостоил его в ночь эту видеть видение дивное. На высоком месте стоя, увддел он облако, с востока идущее, большое очень, будто какие войска к западу шествуют. С южной же стороны пришли двое юношей, одетые в светлые багряницы, лица их сияли, будто солнце, в обеих руках у них острые мечи, и сказали предводителям татарским: «Кто вам велел истребить отечество наше, которое нам господь даровал?». И начали их рубить и всех порубили, ни один от них не спасся. Тот же Фома с тех пор целомудрен и разумен, уверовав, а о том видении рассказал наутро одному великому князю. Князь же великий сказал ему: «Не говори того, друже, никому, — и, воздев руки к небу, стал плакать, говоря: — Владыко господи человеколюбец! Молитв ради святых мучеников Бориса и Глеба помоги мне, как Моисею на амаликитян, и старому Ярославу на Святополка, и прадеду моему великому князю Александру на похваляющегося короля римского, захотевшего разорить отечество его. Не по грехам моим воздай же мне, но излей на нас милость свою, простри на нас милосердие свое, не дай нас в посмех врагам нашим, чтобы не издевались над нами враги наши, не говорили страны неверных: „Где же бог, на которого они так надеялись?". Но помоги, господи, христианам, ими ведь славится имя твое святое!».

И отослал князь великий брата своего, князя Владимира Андреевича, верх по Дону в дубраву, чтобы там затаился полк его, дав ему лучших знатоков своего двора, удалых витязей, твердых воинов. А еще с ним отправил знаменитого своего воеводу Дмитрия Волынского и многих Других?

Когда же настал, месяца сентября на 8 день, великий праздник Рождества святой богородицы, на рассвете в пятницу, когда всходило солнце и туманное утро было, начали христианские стяги развиваться и трубы боевые во множестве звучать. И вот уже русские кони взбодрились от звука трубного, и каждый воин идет под своим знаменем. И радостно было видеть полки, выстроенные по совету твердого воеводы Дмитрия Боброка Волынца.

Когда же наступил второй час дня, начали звуки труб у обоих войск возноситься, но татарские трубы словно онемели, а русские трубы громче загремели. Полки же еще не видят друг друга, ибо утро туманное. А в это время, братья, земля стонет страшно, грозу великую предрекая на восток вплоть до моря, а на запад до самого Дуная, огромное же то поле Куликово прогибается, а реки выступали из берегов своих, потому что никогда не было стольких людей на месте том.

Когда же князь великий пересел на лучшего коня, поехал по полкам и говорил в великой печали сердца своего, то слезы потоками текли из очей его: «Отцы и братья мои, господа ради сражайтесь и святых ради церквей и веры ради христианской, ибо эта смерть нам ныне не смерть, но жизнь вечная; и ни о чем, братья, земном не помышляйте, не отступим ведь, и тогда венцами победными увенчает Христос бог, спаситель душ наших».

Укрепив полки, снова вернулся под свое знамя багряное и сошел с коня и на другого коня сел, и сбросил с себя одежду царскую и в другую оделся. Прежнего же коня своего отдал Михаилу Андреевичу Бренку и ту одежду на него воздел, потому что любил его сверх меры, и то знамя багряное повелел оруженосцу своему над Бренком возить. Под тем знаменем и убит был вместо великого князя.

Князь же великий стал на месте своем и, вынув с груди своей живоносный крест, на котором были изображены страдания Христовы и в котором находился кусочек живоносного древа, восплакал горько и сказал: «Лишь на тебя надеемся, живоносный господень крест, тем же образом явившийся греческому царю Константину, когда он вышел на бой с нечестивыми и чудесным твоим видом победил их. Ибо не могут поганые нечестивые половцы твоему образу противостоять, так, господи, и покажи милость свою на рабе твоем!».

В это же время пришел к нему посланный с грамотами от преподобного старца игумена Сергия, а в посланье написано: «Великому князю и всем русским князьям, и всему православному войску мир и благословение!». Князь же великий, выслушав писание преподобного старца и расцеловав посланного с любовью, тем письмом укрепился, будто какими твердыми бронями. А еще дал посланный старец от игумена Сергия хлебец пречистой богородицы, князь же великий съел хлебец святой и простер руки свои, вскричав громогласно: «О великое имя всесвятой троицы, о пресвятая госпожа богородица, помоги нам молитвами той обители и преподобного игумена Сергия; Христе боже, помилуй и спаси души наши!».

И сел на лучшего своего коня и, взяв копье свое и палицу железную, выехал из рядов, хотел раньше всех сам сразиться с погаными от великой печали души своей, за свою великую обиду и за святые церкви и веру христианскую. Многие же русские богатыри, удержав его, помешали ему, говоря: «Не следует тебе, великому князю, прежде всех самому в бою биться, тебе следует в стороне стоять и на нас смотреть, а нам нужно биться и мужество свое и храбрость перед тобой показать: если тебя господь спасет милостью своею, то ты будешь знать, кого чем наградить. Мы же готовы все в этот день головы свои положить за тебя, государь, и за святые церкви, и за православное христианство. Ты же должен, великий князь, рабам своим, насколько кто заслужит своей головой, поминанье устроить, как Леонтий царь Феодору Тирону, в книги соборные записать наши имена, чтобы помнили русские сыны, которые после нас будут. Если же тебя одного погубим, то от кого нам и ждать, что по нам поминание устроит? Если все спасемся, а тебя одного оставим, то какой нам успех? И будем как стадо овечье, не имеющее пастыря, влачиться по пустыне, а набежавшие дикие волки рассеют их, и разбегутся овцы кто куда. Тебе, государь, следует себя спасти, да и нас».

Князь же великий прослезился и сказал: «Братья мои милые, русские сыны, доброй вашей речи я не могу ответить, а только благодарю вас, ибо вы воистину благие рабы божьи. Ведь хорошо вы знаете о мучении Христова страстотерпца Арефы. Когда его мучили, и приказал царь вести его на люди и мечом зарубить, доблестные его друзья, один перед другим торопясь, каждый из них свою голову палачу под меч преклоняет вместо Арефы, вождя своего, понимая славу поступка своего. Арефа же вождь сказал воинам своим: „Так знайте, братья мои, у земного царя не я ли больше вас почтен был, земную славу и дары приняв? Так и ныне впереди идти подобает мне также к небесному царю, и голове моей первою быть отсеченной, а точнее — увенчанной44. И, подступив, палач отрубил голову его, а потом и воинам его отрубил головы. Так же и я, братья. Кто больше меня из русских сынов почтен был и благое беспрестанно принимал от господа? А ныне злое пришло на меня, неужели не смогу я претерпеть: ведь из-за меня одного все это воздвиглось. Не смогу я видеть вас, побеждаемых, и все, что потом, не смогу снести, потому и хочу с вами ту же общую чашу испить и тою же смертью умереть за святую веру христианскую! Если умру — с вами, если спасусь — с вами!».

И вот уже, братья, в то время полки ведут: передовой полк ведет князь Дмитрий Всеволодович да брат его, князь Владимир Всеволодович, а с правой руки полк ведет Николай Васильевич с коломенцами, а с левой руки полк ведет Тимофей Волуевич с костромичами. Многие же полки поганых бредут со всех сторон: от множества войска нет им места, где соступиться. Безбожный же царь Мамай, выехав на высокое место с тремя князьями, наблюдает людское кровопролитие.

Уже близко друг к другу подходят сильные полки, и тогда выехал злой печенег из большого войска татарского, перед всеми доблестью похваляясь, видом подобен древнему Голиафу: пяти сажен высота его и трех сажен ширина его. И увидел его Александр Пересвет, монах, который был в полку Владимира Всеволодовича, и, выступив из рядов, сказал: «Этот человек ищет подобного себе, я хочу с ним переведаться!». И был на голове его куколь, вооружен он схимою по повелению игумена Сергия. И сказал: «Отцы и братья, простите меня, грешного! Брат мой, Андрей Ослябя, моли бога за меня! Чаду моему Якову — мир и благословение!». Бросился на печенега и добавил: «Игумен Сергий, помоги мне молитвою!». Печенег же устремился навстречу ему, и христиане все воскликнули: «Боже, помоги рабу своему!». И ударились крепко копьями, едва земля не проломилась под ними, и свалились оба с коней на землю и скончались.

Когда же настал третий час дня, увидев это, князь великий произнес: «Вот уже гости наши приблизились и передают друг другу круговую чашу, первые уже испили ее, и возвеселились, и уснули, ибо уже время пришло и час настал храбрость свою каждому показать». И стегнул каждый воин своего коня и воскликнули все единогласно: «С нами бог!» и еще: «Боже христианский, помоги нам!», а поганые татары своих богов стали призывать.

И сошлись грозно обе силы великие, твердо сражаясь, жестоко друг друга уничтожая, не только от оружия, но и от большой тесноты под конскими копытами испускали дух, ибо невозможно было вместиться на том поле Куликове: было поле то тесное, между Доном и Мечею. На том ведь поле сильные войска сошлись, из них выступали кровавые зори, а в них трепетали сверкающие молнии от блеска мечей. И был шум и гром великий от треска копий и от ударов мечей, так что нельзя было в этот горестный час оглядеть никак это свирепое побоище. Ибо в один только час, в мгновение ока, о сколько тысяч погибло душ человеческих, созданий божьих! Воля господня свершается: час, и третий, и четвертый, и пятый, и шестой твердо бьются неослабно христиане с погаными цолов-цами.

Когда же настал седьмой час дня, по божьему попущению и за наши грехи начали поганые одолевать. Вот уже из знатных мужей многие перебиты, богатыри же русские и воеводы, и удалые люди, будто деревья дубравные, клонятся к земле под конские копыта: многие сыны русские сокрушены. И самого великого князя ранили сильно и с коня его сбросили, он с трудом выбрался с поля, ибо не мог уже биться, и укрылся в чаще и божьею силою сохранен был. Много раз стяги великого князя подсекали, но не истребили их: божьею милостью они еще больше укрепились.

Это мы слышали от верного очевидца, который находился в полку Владимира Андреевича, он поведал великому князю, говоря: «В шестой час этого дня видел я, как над вами разверзлось небо, из которого вышло облако, будто багряная заря над войском великого князя, скользя низко. Облако же то было наполнено руками человеческими, и те руки распростерлись над великим полком как бы проповеднически или пророчески. В седьмой час дня облако то много венцов держало и опустило их на войско, на головы христиан».

Поганые же стали одолевать, а христианские полки поредели — уже мало христиан, а все поганые. Увидев же такую погибель русских сынов, князь Владимир Андреевич не смог сдержаться и сказал Дмитрию Волынцу: «Так какая же польза в стоянии нашем? Какой успех у нас будет? Кому нам пособлять? Уже наши князья и бояре, все русские сыны жестоко погибают от поганых, будто трава клонится!». И ответил Дмитрий: «Беда, княже, велика, но еще не пришел наш час: начинающий раньше времени вред себе принесет; ибо колосья пшеничные подавляются, а сорняки растут и буйствуют над благорожденными. Так что немного потерпим до времени удобного и в тот час воздадим по заслугам противникам нашим. Ныне только повели каждому воину богу молиться прилежно и призывать святых на помощь, и с этих пор снизойдет благодать божья и помощь христианам». И князь Владимир Андреевич, воздев руки к небу, прослезился горько и сказал: «Боже, отец наш, сотворивший небо и землю, помоги народу христианскому! Не допусти, господи, порадоваться врагам нашим победе, мало накажи и много помилуй, ибо милосердие твое бесконечно». Сыны же русские в его полку горько плакали, видя друзей своих, поражаемых погаными, непрестанно порывались в бой, словно званые на свадьбу сладкого вина испить. Но Волынец запрещал им это, говоря: «Подождите немного, буйные сыны русские, наступит ваше время, когда вы утешитесь, ибо есть вам с кем повеселиться!».

И вот наступил восьмой час дня, когда ветер южный потянул из-за спины нам, и воскликнул Волынец голосом громким: «Княже Владимир, наше время настало, и час удобный пришел! — и прибавил: — Братья моя, друзья, смелее: сила святого духа помогает нам!».

Соратники же друзья выскочили из дубравы зеленой, словно соколы испытанные сорвались с золотых колодок, бросились на бескрайние стада откормленные, на ту великую силу татарскую; а стяги их направлены твердым воеводою Дмитрием Волынцем; и были они, словно Давидовы отроки, у которых сердца будто львиные, точно лютые волки на овечьи стада напали и стали поганых татар сечь немилосердно.

Поганые же половцы увидели свою погибель, закричали на своем языке, говоря: «Увы нам, русь снова перехитрила, младшие с нами бились, а лучшие все сохранились!». И повернули поганые, и показали спины, и побежали. Сыны же русские, силою святого духа и помощью святых мучеников Бориса и Глеба, разгоняя, посекали их, точно лес вырубали, будто трава под косой подстилается за русскими сынами под конские копыта. Поганые же на бегу кричали, говоря: «Увы нам, чтимый нами царь Мамай! Вознесся ты высоко — и в ад сошел ты!». И многие раненые наши и те помогалп, посекая поганых без милости: один русский сто поганых гонит.

Безбожный же царь Мамай, увпдев свою погибель, стал призывать богов своих: Перуна и Салавата, и Раклия и Хорса, и великого своего пособника Магомета. И не было ему помощи от них, ибо сила святого духа, точно огонь, пожигает их.

И Мамай, увидев новых воинов, что точно лютые звери скакали и разрывали будто овечье стадо, сказал своим: «Бежим, ибо ничего доброго нам не дождаться, так хотя бы головы свои унесем!». И тотчас побежал поганый Мамай с четырьмя мужами в излучину моря, скрежеща зубами своими, плача горько, говоря: «Уже нам, братья, в земле своей не бывать, а жен своих не ласкать, а детей своих не видать, ласкать нам сырую землю, целовать нам зеленую мураву, и с дружиной своей уже нам не видеться, ни с князьями, ни с боярами!».

И многие погнались за ними и не догнали их, потому, что кони их утомились, а у Мамая свежи кони его, и ушел от погони.

И это все случилось милостью бога всемогущего и пречистой матери божьей и молением и помощью святых страстотерпцев Бориса и Глеба, которых видел Фома Кацибей разбойник, когда в охраненье стоял, как уже написано выше. Некоторые же гнались за татарами и, когда всех добили, возвращались, каждый под свое знамя.

Князь же Владимир Андреевич стал на костях под багряным знаменем. Страшно, братья, зреть тогда и жалостно видеть и горько взглянуть на человеческое кровопролитье — как морская вода, а трупов человеческих — как сенные стога: быстрый конь не может скакать, и в крови по колено брели, а реки три дня кровью текли.

Князь же Владимир Андреевич не нашел брата своего, великого князя, на поле, но только литовских князей Ольгердовичей, и приказал трубить в сборные трубы. Подождал час и не нашел великого князя, начал плакать и кричать, и по полкам ездить сам стал и не сыскал, и говорил всем: «Братья мои, русские сыны, кто видел или кто слышал пастыря нашего и начальника?». И добавил: «Если пастух погиб — и овцы разбегутся. Для кого эта честь будет, кто победителем сейчас предстанет?».

И сказали литовские князья: «Мы думаем, что жив он, но ранен тяжело; что, если средь мертвых трупов лежит?». Другой же воин сказал: «Я видел его в седьмом часу твердо бьющимся с погаными палицею своею». И еще один сказал: «Я видел его позже того: четыре татарина напали на него, он же твердо бился с ними». Некий князь, именем Стефан Новосильский, тот сказал: «Я видел его перед самым твоим приходом, пешим шел он с побоища, израненный весь. Оттого не мог я ему помочь — преследовали меня три татарина, и милостью божьей едва от них спасся, а много зла от них принял и очень измучился».

Князь же Владимир сказал: «Братья и други, русские сыны, если кто в живых брата моего сыщет, тот воистину первым будет средь нас!». И рассыпались все по великому, могучему и грозному полю боя, ищучи победы победителя. И некоторые нашли убитого Михаила Андреевича Бренка: лежит в одежде и в шлеме, что ему дал князь великий; другие же нашли убитого князя Федора Семеновича Белозерского, сочтя его за великого князя, потому что похож был на него.

Два же каких-то воина отклонились на правую сторону в дубраву, один именем Федор Сабур, а другой Григорий Холопищев, оба родом костромичи. Чуть отъехали от места битвы и нашли великого князя, избитого и израненного и утомленного, когда лежал он в тени срубленного дерева березового. И увидели его и, слезши с коней, поклонились ему;

Сабур же тотчас вернулся поведать о том князю Владимиру и сказал: «Князь великий Дмитрий Иванович жив — и царствует ввеки!».

Все же князья и воеводы, прослышав об этом, быстро устремились и пали в ноги ему, говоря: «Радуйся, князь наш, подобный прежнему Ярославу, новый Александр, победитель врагов: этой же победы честь тебе принадлежит». Князь же великий едва проговорил: «Что там, поведайте мне». И сказал князь Владимир: «Милостью божией и пречистой его матери, помощью и молитвами сродников наших, святых мучеников Бориса и Глеба, и молитвами русского святителя Петра и пособника нашего и помощника игумена Сергия, — и тех всех святых молитвами враги наши побеждены, мы же спаслися».

Князь же великий, услышав это, встал, и сказал: «Сей день сотворил господь, возрадуемся и возвеселимся, люди!». И еще сказал: «В сей день господень веселитесь, люди! Велик ты, господи, и дивны дела твож все: вечером вселится плач, а наутро — радость!». И опять сказал: «Благодарю тебя, господи боже мой, и почитаю имя твое святое за то, что не отдал нас врагам нашим и не дал похвалиться тем, кто замыслил на меня, злое: так суди их, господи, по делам их, я же, господи, надеюсь на тебя!».

И привели ему коня и, сев на коня и выехав на великое, страшное и грозное место битвы и увидев в войске своем убитых очень много, а поганых татар вчетверо больше того убитых, и, обратясь к Волынцу, сказал: «Воистину, Дмитрий, не лжива примета твоя, подобает тебе всегда воеводою быть».

И стал с братом своим и с оставшимися князьями и воеводами ездить по месту битвы, восклицая от боли сердца своего и слезами обливаясь, и сказал: «Братья, русские сыны, князья и бояре, и воеводы, и слуги боярские! Судил вам господь бог такою смертью умереть. Положили вы головы свои за святые церкви и за православное христианство». И немного погодя доехал до места, на котором лежат убитые вместе князья белозерские: настолько твердо бились, что один за одного погибли. Тут же поблизости лежит убитый Михаил Васильевич; став же над ними, над любезными воеводами, князь великий начал плакать и говорить: «Братья мои князья, сыны русские, если имеете смелость пред богом, помолитесь за нас, ибо знаю, что послушает вас бог, чтобы вместе с вами нам у господа бога быть!».

И дальше поехал на другое место и нашел своего наперсника Михаила Андреевича Бренка, а около него лежит стойкий страж Семен Мелик, поблизости от них Тимофей Волуевич убит. Став же над ними, князь великий прослезился и сказал: «Брате мой возлюбленный, из-за сходства со мною убит ты. Какой же раб так может господину сослужить, как не тот, кто ради меня сам на смерть добровольно идет? Воистину древнему Авису подобен, который был в войске Дария Персидского и так же, как ты, поступил». Так как лежал тут и Мелик, сказал князь над ним: «Стойкий мой страж, крепко охраняем я твоею стражею». Приехал же и на другое место, увидел Пересвета монахаг а перед ним лежит поганый печенег, злой татарин, будто гора, и тут же вблизи лежит знаменитый богатырь Григорий Капустин. Повернулся князь великий к своим и сказал: «Видите, братья, зачинателя своего, ибо этот Александр Пересвет, помощник наш, благословленный игуменом Сергием, и победил великого, сильного, злого татарина, от которого испили бы многие люди смертную чашу».

И, отъехав на новое место, повелел он трубить в сборные трубы, созывать людей. Храбрые же витязи, достаточно испытав оружие свое над погаными половцами, со всех сторон бредут под трубный звук. Шли весело, ликуя, песни пели: те пели богородичные, другие — мученические, иные же — псалмы, — все христианские песни. Каждый воин едет, радуясь, на звук трубы.

Когда же собрались все люди, князь великий стал посреди них, плача и радуясь: об убитых плачет, а о здравых радуется. Говорил же: «Братья мои, князья русские и бояре поместные, и служилые люди всей земли! Подобает вам так послужить, а мне — по достоинству восхвалить вас. Если же сбережет меня господь и буду на своем престоле, на великом княжении, в граде Москве, тогда по достоинству одарю вас. Теперь же вот что сделаем: каждый ближнего своего похороним, да не будут зверям на съедение тела христианские».

Стоял князь великий за Доном на костях восемь дней, пока не отделили христиан от нечестивых. Тела христиан в землю погребли, а нечестивых тела брошены зверям и птицам на растерзание.

И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Сосчитайте, братья, скольких воевод нет, скольких служилых людей». Говорит боярин московский, именем Михаил Александрович, а был он в полку у Николая у Васильевича, счетчик был гораздый: «Нет у нас, государь, 40 бояр московских, да 12 князей белозерских, да 13 бояр посадников новгородских, да 50 бояр Новгорода Нижнего, да 40 бояр серпуховских, да 20 бояр переяславских, да 25 бояр костромских, да 35 бояр владимирских, да 50 бояр суздальских, да 40 бояр муромских, да 33 бояр ростовских, да 20 бояр дмитровских, да 70 бояр можайских, да 60 бояр звенигородских, да 15 бояр углечских, да 20 бояр галичских, а младшим дружинникам и счета нет; но только знаем: погибло у нас дружины всей двести пятьдесят тысяч и три тысячи, а осталось у нас дружины пятьдесят тысяч».

И сказал князь великий: «Слава тебе, высший творец, царь небесный, милостивый Спас, что помиловал нас, грешных, не отдал нас в руки врагам нашим, поганым сыроядцам. А вам, братья, князья и бояре, и воеводы, и младшая дружина, русские сыны, суждено место гибели: между Доном и Днепром, на поле Куликове, на речке Непрядве. Положили вы головы свои за землю Русскую, за веру христианскую. Простите меня, братья, и благословите в сей жизни и в будущей!». И плакал долгое время, и сказал князьям и воеводам своим: «Поедем, братья, в свою землю Залесскую, к славному граду Москве, вернемся в свои вотчины и дедины: чести мы себе добыли и славного имени!».

Поганый же Мамай тогда сбежал с поля боя, достиг города Кафы и, утаив свое имя, вернулся в свою землю, не желая стерпеть, видя себя побежденным, и посрамленным, и поруганным. И снова гневался, сильно ярясь и еще зло замышляя на Русскую землю, словно лев рыкая и будто неутолимая гадюка. И, собрав оставшиеся силы свои, снова хотел налетом идти на Русскую землю. И когда он так замыслил, внезапно пришла к нему весть, что царь по имени Тохтамыш с востока, из самой Синей Орды, идет на него. И Мамай, который изготовил войско для похода на Русскую землю, с тем войском пошел против царя Тохтамыша. И встретились на Калке, и был между ними бой большой. И царь Тохтамыш, победив царя Мамая, прогнал его, Мамаевы же князья и союзники, и есаулы, и бояре били челом царю Тохтамышу. И принял тот их, и захватил Орду, и сел на царстве. Мамай же убежал снова в Кафу один; утаив свое имя, скрывался здесь, и опознан был каким-то купцом, и тут убит был итальянцами, и так зло потерял свою жизнь. Об этом же кончим здесь.

Ольгерд же Литовский, прослышав, что князь великий Дмитрий Иванович победил Мамая, возвратился восвояси со стыдом великим. Олег же Рязанский, узнав, что хочет князь великий послать на него войско, испугался и убежал из своей вотчины с княгинею и с боярами; рязанцы же били челом великому князю, и князь великий посадил в Рязани своих наместников.

СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ

КИПРИАНОВСКАЯ РЕДАКЦИЯ

Поучительная повесть о совершившемся чуде, когда помощью божией и молитвами пречистой богородицы, и угодника божьего святого чудотворца Петра митрополита всея Руси, и преподобного игумена Сергия чудотворца, и всех святых молитвами великий князь Дмитрий Иванович со своим братом двоюродным, князем Владимиром Андреевичем и со всеми князьями русскими посрамил на Дону и прогнал гордого князя Волжской Орды Мамая а всю Орду его и? все их нечестивое войско уничтожил.

Нечестивый и гордый князь Волжской Орды Мамай владел всей Ордой. Он уничтожил многих царей и князей и по своей воле поставил себе царя. Но и при этом он не чувствовал уверенности, а ему не доверялся никто. И снова многих князей и алпаутов перебил он в своей Орде. Наконец, и самого царя своего убил, который только именем был у него в Орде царь, а всем владел и все вершил он сам. Ведь он понял, что татары любят своего царя, и побоялся, чтобы тот не отнял у него власть и его волю, и потому убил царя и всех верных ему и любящих его.

Имел он гнев и на великого князя Дмитрия Ивановича, и на его двоюродного брата князя Владимира Андреевича, и на князя Даниила Прон-ского за то, что они перебили его друзей и любимцев, его князей и алпаутов в Рязанской земле, на реке Воже. Он очень скорбел об этом, царапая себе лицо и раздирая одежды. «Увы мне! Увы мне! — восклицал он. — Что сделали со мной русские князья! Какому стыду и посрамлению они меня предали! Какое поношение и поругание мне учинили, какое осмеяние перед всеми! Как могу я избавиться от такого поругания и бесчестья!». Он очень об этом сетовал, и печалился, и плакал, не знал, как поступить.

И говорили ему, утешая его, его советники: «Великий князь! Более того, великий царь! Ведь ты видишь, что Орда твоя обезлюдела, войско утомилось. Но у тебя есть богатства и имущество без числа, чтобы, наняв фрягов, черкасов, ясов и других, собрать большое войско и отомстить за кровь твоих князей и алпаутов, за своих друзей и любимцев. Как ты сделал с князем Олегом Рязанским, когда пожег все его города и волости, опустошил всю его землю, а всех людей увел в плен, так ты сделаешь и с князем Дмитрием Московским».

Когда нечестивый и гордый князь Мамай услышал это от своих советников, то возрадовался радостью великой, надеясь приобрести большую поживу, и возгордился, вознесся в уме своем гордостью великой, и захотел стать вторым Батыем и завладеть всей Русской землей. И принялся он изучать старые предания о том, как царь Батый разорил Русскую землю и как он по своей воле управлял всеми князьями. Расспросив обо всем своих и убедившись, что все достоверно, он возгордился и в безумии своем вознесся выше всех гордыней. Возомнил он о себе, что, как в древности царь Навуходоносор Вавилонский или Тит, царь римский, разорили Иерусалим, а царь Батый захватил всю Русскую землю и всеми областями ее и всеми ордами владел, так же и он, Мамай, высоко мыслил о себе в уме своем, вернее сказать, в своем безумии. Он начал улещивать всех своих и дары многие раздавал, чтобы они были более усердны к нему и готовы были к походу на Русь, в особенности же на великого князя Дмитрия Ивановича Московского. Собрались к Мамаю со всех сторон татары, прельщенные его милостями и дарами, он же всех одарял щедро. Он послал во многие страны нанять фрягов, черкасов, ясов и других и собрал большое войско. И пошел войной на великого князя Дмитрия Ивановича, ревя, как лев, пыхтя, как медведь, и, как демон, гордясь. Он переправился через Волгу со всеми своими силами. Дошел до устья реки Воронежа и тут остановился со своим войском, кочуя. И было всех войск у него много, поэтому он уже не назывался великий князь Мамай, но его сторонники стали именовать его «великий царь Мамай». Тут была великая гордость и надежда выше меры.

Тогда же Олег, князь рязанский, услышал, что Мамай кочует на Воронеже, в его рязанских пределах, п собирается выступить против великого князя Дмитрия Ивановича Московского. И послал Олег, князь рязанский, своего посла к нечестивому царю Мамаю с великой честью и с многими дарами и свои ярлыки написал ему так: «Восточному вольному великому царю царей Мамаю. Твой ставленник и присяжник Олег, князь рязанский, обращается к тебе с мольбой. Я слышал, о господин, что ты хочешь выступить и напасть на твоего служебника, на князя Дмитрия Московского, и устрашить его. Теперь-то, всесветлый царь, и пришел час: золота и богатства много. А князь Дмитрий христианин — как услышит о твоей ярости, сбежит в отдаленные места, или в Великий Новгород, или на Двину, и тогда все московское богатство в твоих руках будет. Меня же, раба твоего, князя Олега Рязанского, не оставь своей милостью. Еще же, царь, прошу тебя: мы с ним оба твои рабы, но я со смирением и покорностью служу тебе, он же горд и непокорен тебе, и я, твой улусник, многие п великие обиды претерпел от этого князя Дмитрия. Да ведь, царь, и не одно только это: когда я за свою обиду твоим царским именем погрозил ему, он не только не обеспокоился, но еще и Коломну, мой город, прибрал себе. Вот обо всем этом, царь, прошу тебя и бью челом, чтобы ты научил его не захватывать чужого».

Затем тот же Олег, князь рязанский, отправил посла к великому князю Ягайлу Ольгердовичу Литовскому с такими словами: «Радостную весть сообщаю тебе, великий князь Ягайло Литовский! Знаю, что ты давно задумал изгнать московского князя Дмитрия и завладеть Москвой. Пришло теперь наше время: ведь великий царь Мамай идет на него с огромным войском. Присоединимся же к нему. Я уже послал к нему своего посла с великими почестями и многими дарами. Еще и ты тоже пошли своего посла с честью и дарами да напиши ему грамоту, как ты и сам знаешь лучше меня».

Обрадовался Ягайло, услышав это, похвалил и поблагодарил своего друга Олега, князя рязанского, и послал своего посла к царю Мамаю с великими дарами и прошением и челобитьем, написав так: «Восточному вольному великому царю Мамаю. Князь Ягайло Литовский, при-сяжник по твоей милости, челом тебе бьет и обращается с мольбой. Я узнал, о господин, что хочешь ты устрашить свой улус, своего служебника московского князя Дмитрия. Поэтому прошу тебя, царь: ведь я знаю, что великие обиды приносит князь Дмитрий Московский твоему улуснику Олегу, князю рязанскому, да и мне он вреда много причиняет. Оттого мы оба просим тебя, всесветлый вольный царь, чтобы ты научил его не творить таких неправых дел, чтобы, царь, ты сам потрудился прийти сюда и, придя, увидел наше смирение, а его гордыню. Тогда ты поймешь наше смирение против грубости московского князя Дмитрия».

Про себя же Олег Рязанский и Ягайло Литовский дума ли так: «Когда князь Дмитрий услышит о царе и о нашей ему присяге, он сбежит из Москвы в отдаленные места: или в Великий Новгород, или на Двину, а мы займем престолы в Москве и во Владимире. А когда придет царь, мы встретим его богатыми дарами и упросим возвратиться к себе. Мы же по царскому повелению разделим Московское княжение пополам — часть к Вильне, часть к Рязани, а царь даст нам ярлыки и нашим потомкам после нас».

Так задумали они в безумии своем и не вспомнили сказанного: «Если сделаешь зло ближнему своему, то же получишь и сам». И еще говорится: «Не сотвори соседу своему зла и не копай ему яму, чтобы и тебя бог не вверг в худшее».

Пришли послы от Олега, князя рязанского, и от Ягайла, князя литовского, к царю Мамаю с дарами и грамотами. Царь Мамай принял дары благосклонно, выслушал грамоты, послов отпустил с почетом и так ответил Ягайлу, князю литовскому, и Олегу, князю рязанскому: «Раз вы хотите моего улуса — Русской земли, я жалую вас этим, моих присяжников и улусников. Однако держите присягу свою не лживо и встречайте меня со своими войсками, где успеете, чтобы почтить мое величие. Ведь мне ваша помощь не нужна. Если бы я захотел, я бы мог своей силой захватить древний Иерусалим, как Навуходоносор, царь вавилонский, или Антиох, царь антиохийский, или Тит, царь римский. Но лишь ради вашей обиды воздаю вам честь моим величеством: пожалев вас, моих улусников, избавлю от насилия и обид, утолю вашу скорбь, если не лживы присяга ваша ко мне и пособничество. Тогда от одного только величия имени моего устрашится мой улусник, московский князь Дмитрий, и убежит в дальние и непроходимые места. Пусть прославятся в тех странах ваши, моих улусников, имена, а честь, достойная моего имени, умножится. Пусть трепет перед моим величием устрашает и держит в покорности мои улусы и не позволяет никого обидеть без моей царской воли. Но не пристало мне, великому царю, самому завоевывать и побеждать. Не достойно меня, моего царского величества, владыки таких несчетных сил, крепких и удалых богатырей, чтобы победить того, кто служит мне как улусник и кому хватает лишь страха передо мной. Подобает мне победить равного себе, какого-нибудь великого и сильного и славного царя, как царь Александр Македонский победил Дария, царя персидского, и Пора, царя индийского, такая победа достойна моего царского имени и прославит мое величие по всем землям. Так и скажите своим князьям, моим улуснпкам и верным присяжникам».

Вернулись послы и передали все это от Мамая. Они же, безумцы, обрадовались этому пустому, суетному обещанию Мамая, не зная, что бог дает власть тому, кому захочет. Не вспомнили сказанного господом: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою опустошит, то есть погубит». Ибо и эта жизнь преходяща, и царство переходит из рода в род и от народа к народу, а человек, сделавший зло, мучается вечно, не имея помощи от приобретения всего мира. Они же, ища земного и тленного, как скот, обманулись по безумию своему.

В то время к великому князю Дмитрию Ивановичу в Москву пришла весть, что князь Волжской Орды Мамай больше уже не прозывается князь, а великий и сильный царь, и что он с огромным войском кочует на Воронеже и хочет на него идти войной. Узнав об этом, князь великий Дмитрий Иванович весьма опечалился и исполнился скорби, и пошел в соборную церковь, и припал со слезами к образу пречистой богородицы письма евангелиста Луки и к гробнице великого чудотворца Петра, митрополита всея Руси, и, получив благословение у своего отца Киприана, митрополита всея Руси, рассказал ему о Мамаевом нашествии.

Тогда, в тот год, митрополит Киприан только что прибыл из Киева в Москву, а до этого он пребывал в Киеве, будучи поставлен за много лет до этого в Царьграде митрополитом на Русь, еще при жизни митрополита Алексия. В то время еще он написал великому князю Дмитрию Ивановичу в Москву, сообщая: «Патриарх меня поставил митрополитом на Русь». Но великий князь ответил ему так: «У нас есть митрополит Алексий и другого, кроме него, мы не принимаем». Киприан написал также в Новгород и во Псков, и оттуда ему так же ответили. И он жил в Киеве до самой смерти блаженного митрополита Алексия. После смерти митрополита Алексия великий князь Дмитрий хотел Митяя, архимандрита Спасского монастыря, видеть на митрополичьем столе в Москве, и был Митяй введен на митрополичий двор. Затем он отправился из Москвы в Царьград к патриарху для поставления в митрополиты, и сам великий князь и все его бояре с почестями проводили его. Но Митяй умер, немного не доехав до Царьграда. Пимен, архимандрит переславский, из Гориц, был послан с Митяем в сопровождающих его и, видя, что Митяй умер, задумал сам попасть на русскую митрополию, ведь все для этого было приготовлено и послано с Митяем. Его и поставил патриарх в Царьграде в митрополиты на Русь. И скоро весть об этом достигла великого князя в Москве, и не захотел принять его великий князь. «Я послал Пимена в сопровождающих Митяя, а не для доставления в митрополиты», — сказал он. И тогда в марте месяце он послал в Киев своего духовника Феодора, игумена симоновского, за митрополитом Киприаном, зовя его с великими почестями в Москву. Киприан прибыл в Москву в четверг шестой недели после Пасхи, в праздник Вознесения Христова, и великий князь торжественно встретил его со своими детьми, боярами и со всем народом. А вскоре пришла весть о нашествии окаянного Мамая.

И сказал митрополит своему сыну: «Разузнай точно, так ли это, и собирай войска, чтобы не застали тебя врасплох». Тот начал собирать многочисленное и великое войско, объединяясь с великой любовью и со смирением с русскими князьями и с местными удельными, подчиненными ему. Послал он и к своему брату, великому князю Михаилу Александровичу Тверскому, прося помощи. Тот вскоре послал войско и направил на помощь к нему племянника своего, князя Ивана Всеволодича Холм-ского, внука Александрова, правнука Михайлова, праправнука Ярослава Ярославича. Великий князь послал также за своим двоюродным братом князем Владимиром Андреевичем; тот был тогда в своей вотчине, в Боровске, и вскоре прибыл в Москву к великому князю.

И опять поступили новые известия, что Мамай действительно наступает в великой ярости с огромным войском. Великий князь очень стал скорбеть и печалиться. В своей опочивальне он встал перед образом Спасителя, который был у него в изголовье, и так молился: «Владыко господи Иисусе Христе, милостивый и человеколюбивый! Смею ли я, многогрешный раб твой, молиться тебе в печали моей! На тебя возложил я печаль мою, владыко милостивый господи! Не сотвори с нами того, что было с нашими прадедами, когда навел ты на них злого Батыя. Еще велик в нас тот страх и трепет. А ныне, господи, не до конца прогневайся на нас! Я знаю, господи, что из-за меня хочешь погубить всю землю — согрешил я пред тобою больше всех людей. Окажи мне милость, господи, ради моих слез!». После молитвы он вышел из опочивальни и, взяв с собою своего брата князя Владимира Андреевича, отправился к отцу своему Киприану, митрополиту всея Руси, и сказал ему: «Достоверно, отче, идет на нас нечестивый Мамай в ярости и с огромным войском». Митрополит стал утешать его и укреплять, говоря так: «Не смущайся этим, господин и сын мой возлюбленный! Ведь сказано: „Многие скорби праведным и от всех их избавит господь", и еще: „Господь наказал меня сурово, но смерти не предал меня", и еще к тому же: „Бог нам прибежище и сила, помощник в скорбях, постигших нас так сурово". Скажи мне, сын мой, правду — в чем ты перед ним виноват?». Великий князь сказал: «Я себя проверил во всем, отец мой. Я ни в чем перед ним не виновен. Как есть у меня с ним договор, так по этой договоренности я и плачу ему дань, не повинен я перед ним ни в чем».

И пока они так беседовали, вдруг неожиданно прибыли в Москву татары, послы от Мамая к великому князю Дмитрию Ивановичу, прося дани, как бывало при царе Азбяке и при сыне Азбяка Чянибеке, а не но тому соглашению, которое 5ыло с Мамаем. Ведь великий князь платил дань по тому соглашению, которое было с Мамаем, а он просил, как было при древних царях; князь же великий так не платил. Мамаевы послы ответили заносчиво и сообщили, что Мамай близко стоит, в поле за Доном, с огромным войском.

Великий князь поведал все это отцу своему Киприану, митрополиту всея Руси. Тот же сказал: «Видишь, господин, сын мой возлюбленный о господе, что божиим попущением за наши грехи идет Мамай разорить нашу землю. Но вам, православным князьям, следует этих нечестивых удовлетворять дарами вчетверо и вдвое большими, чем прежде, чтобы он в тихость и смирение пришел. Если же так он не укротится и не смирится, то господь бог его смирит. Ибо сказано: „Господь гордым противится, смиренным же дает благодать44. Так было с Василием Великим в Кесарии, когда злой отступник царь Юлиан, идя на персов, захотел разорить город Кесарию и всех жителей предать мечу. Василий Великий помолился господу богу вместе со всеми бывшими там христианами и собрал много золота, хотел дать царю Юлиану, чтобы утолить и утишить его ярость. Господь же увидел, что сердце Юлианово не смиряется, и послал на него своего воина святого Меркурия и повелел предать его злой смерти. И так был убит божией силой окаянный царь Юлиан. Именно так господь повелел христианам поступать — со смиренномудрием, как говорится в Евангелии: „Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби44. Ведь мудрость змеи такова: когда с нею случается беда, когда ее бьют и ранят, она отдает все свое тело на раны и побои, но голову свою изо всех сил бережет. Так и всякий христианин, во имя Христа, когда наступает тяжелое и трудное время, когда его гонят, ранят, бьют, мучают, он все отдает: золото, серебро, имущество, почет, славу, при необходимости допускает ранить свое тело. Но голову свою — а голова наша Христос и христианская вера в него — бережет со всей тщательностью ради любви ко Христу и веры в него. Так вот повелел нам господь мудро поступать и исполнять. Если ваши преследователи ищут стяжания, имущества, золота и серебра, дайте им все, что имеете; если они хотят почестей и славы, воздайте им; если же хотят отнять вашу веру, стойте крепко за нее п сохраняйте ее со всею заботливостью. Так и ты, господин, сколько можешь собрать золота и серебра, пошли ему и укроти его ярость».

Великий князь Дмитрий Иванович послушался отца своего Киприана, митрополита всея Руси, и по его совету послал избранного для таковых дел, по имени Захария Тутчев, дав ему двух переводчиков, знающих татарский язык, и много золота и серебра отправил с ним к царю Мамаю. Посол, дойдя до Рязанской земли, узнал, что Олег, князь рязанский, и Ягайло, князь литовский, присоединились к царю Мамаю, и тайно послал гонца-скоровестника к великому князю в Москву. Узнав о случившемся, великий князь впал в сильную скорбь и печаль и, взяв с собой брата своего двоюродного, князя Владимира Андреевича, отправился к отцу своему Киприану, митрополиту всея Руси, и объявил ему, что Ягайло, князь литовский, и Олег, князь рязанский, объединились с Мамаем против нас. Митрополит же Киприан сказал: «А ты, господин, сын мой о Христе, чем их обидел?». Великий князь Дмитрий Иванович со слезами сказал ему: «Грешен я, отче, и недостоин жить. Но против них я не преступил ни одной черты по закону наших отцов. Знаешь, отче, и сам, что довольно мне моих владений и я захватывать чужих не желаю. Я их ничем не обидел и не знаю, отчего они поднялись на меня». Сказал ему митрополит: «Если это так, не скорби и не тревожься. Господь тебе заступник и помощник, потому что господь любит правду и правду защищает, и правда от смерти спасает. Но не теряй времени попусту, чтобы тебя не захватили внезапно и врасплох. Собирай войска, разошли гонцов по всем землям, со всякой милостью, смирением и любовью. Пусть сойдутся все люди, и приумножится войско. И тогда выступишь уже не с одним смирением, но со смирением соединишь угрозу и отразишь и устрашишь своих противников».

Великий князь со смирением и милостью разослал гонцов по всем землям — собрать всех людей в войско. Отнял он скорбь и печаль от сердца своего и возложил печаль свою на господа, и на пречистую его матерь, и на святого чудотворца Петра, и на всех святых. Как желает господь, так и творит. Кто воспротивится воле его? Нам подобает просить у него прощения своих грехов и милости. А он все сотворяет на пользу нам и на спасение. Великий князь одарял милостыней монастыри и церкви, странников и нищих. И вскоре всюду наступило умиротворение.

Однажды, когда великий князь был на пиру у Микулы Васильевича, сына тысяцкого, вместе с братом своим, князем Владимиром Андреевичем, и со всеми бывшими тогда с ним князьями и воеводами, и вот опять пришли новые вести, что Мамай собирается непременно выступить против великого князя Дмитрия Ивановича.

Он же с братом своим князем Владимиром Андреевичем и с другими князьями посоветовался и решил устроить в степи крепкую сторожевую заставу. А на заставу он послал закаленных воинов: Родиона Ржевского, Андрея Волосатого, Василия Тупика и других крепких и мужественных. Повелел он им на Быстрой или Тихой Сосне нести охрану со всей тщательностью, а также поехать к Орде, чтобы добыть языка и узнать подлинные намерения Мамая.

А сам великий князь Дмитрий Иванович снова тогда разослал гонцов по всем землям с грамотами, чтобы готовились против татар и собрались все в Коломне месяца июля в 31 день, на память праведного Евдокима. И он сам начал снаряжаться и приготовляться вместе с прибывшими тогда князьями. И собралось большое войско. Однако известий никаких ниоткуда не было. Посланный в степь сторожевой отряд задерживался, не было от него никаких вестей. Великий князь послал в степь второй сторожевой отряд — Климента Полянина, Ивана Святослава, Григория Судока и других с ними — и велел им скорее возвращаться. Этот отряд встретил Василия Тупика, ведущего к великому князю языка: действительно царь идет на Русь, объединившись с Олегом, князем рязанским, и Ягайлом, князем литовским, и царь не спешит, а ждет осени, чтобы соединиться с Литвой. Убедившись, что действительно князь Мамай наступает на них с большим войском, великий князь Дмитрий Иванович стал утешать и подбадривать брата своего Владимира Андреевича и других князей, бояр и воевод, чтобы они были крепки и мужественны против татар. Они же все воскликнули единодушно: «Мы готовы пострадать за Христа и за христианскую веру и за твою обиду». И приказал великий князь всем людям быть в Коломне месяца августа в 15 день, на Успенье пречистой богородицы, чтобы там назначить для каждого полка воеводу.

И собралось много народу со всех сторон в Москву к великому князю. И пришли князья белозерские, сильные и доблестные в бою, со своими войсками: князь Федор Семенович, князь Семен Михайлович, князь Андрей Кемский, князь Глеб Каргопольский и Цыдонский; пришли и андомские князья. Также ярославские князья пришли со всеми своими силами — князь Андрей и князь Роман Прозоровские, князь Лев Курбский, князь Дмитрий Ростовский, — и князья устюжские и иные многие князья и воеводы со многими силами.

А великий князь захотел посетить монастырь Живоначальной Троицы и преподобного игумена Сергия. Он попросил благословения у отца своего Киприана, митрополита всея Руси, и прибыл в монастырь месяца августа в 18 день, на память святых мучеников Флора и Лавра. Он собирался тотчас вернуться, ибо торопили его многочисленные вестники, сообщая о нашествип Мамая. Но преподобный игумен Сергий упросил его вкусить с ним хлеба за трапезой. «Пусть господь бог и пречистая богородица помогут тебе! — сказал он. — Не пришло еще время тебе с вечным сном надеть венец нетленный, но бесчисленному множеству других готовятся венцы с вечной памятью». И он велел приготовить освященную воду и по окончании трапезы благословил крестом великого князя, и окропил его святой водой, и сказал ему: «Почти дарами и почестями нечестивого Мамая. Пусть господь, увидев твое смирение, вознесет тебя, а его неукротимую гордость и ярость низвергнет». Тот же сказал: «Я все это сделал для него, отче, но он еще больше возгордился». А преподобный сказал ему: «Если это так, ждет его непременная гибель и забвенье. Тебе же от господа бога и пречистой его матери и святых его — помощь, милость и слава».

Стал великий князь просить у него Пересвета и Ослябя, потому что они были доблестны и обладали воинским йскусством, и сказал: «Отче, дай мне двух воинов из твоего чернеческого полка, двух братьев, Пересвета и Ослябя. Всем известно, что они могучие воины, крепкие богатыри и весьма опытны в военном деле и устройстве». И преподобный Сергий велел им поскорее собираться на войну. И они от всей души исполнили послушание преподобного Сергия, ни в чем не отступая от его распоряжений. А он дал им оружие, вместо тленного нетленное — крест Христов, нашитый на схимах, и приказал им возлагать их на голову вместо шлемов и крепко сражаться за Христа против врагов его. И он отдал их в руки великого князя Дмитрия Ивановича, сказал ему так: «Вот тебе, князь, мои воины, желанные тебе, которых ты захотел иметь при себе в случившихся напастях в нынешнее полное бед и лишений время». А им он сказал: «Мир вам, мои возлюбленные во Христе братья, Пересвет и Ослябя! Потрудитесь как доблестные Христовы воины, ибо пришло время ваше». Он благословил крестом и окропил святой водой великого князя и тех своих двух иноков, Пере-света и Ослябя, и всех князей, бояр и воевод. И сказал он великому князю: «Госцодь бог будет тебе помощником и заступником, и он победит и низложит твоих противников и прославит тебя». Великий князь, получив благословение от преподобного, возвеселился сердцем, потому что преподобный Сергий сказал ему: «Господь бог будет тебе помощником и заступником, и он победит и низложит твоих противников и прославит тебя». Он, приняв это в свое сердце как сокровище, "никому об этом не сказал, но, вернувшись в Москву и благословившись у отца своего Киприана, митрополита всея Руси, ему одному поведал о том, что сказал ему преподобный Сергий. И сказал ему митрополит: «Не говори никому об этом, пока господь не приведет к благому завершению».

Великий князь Дмитрий Иванович поспешил со всеми приготовлениями, а затем вошел в соборную церковь и пал ниц перед образом пречистой богородицы, который написал евангелист Лука, и молился о помощи против врагов. Потом он пошел к гробу святого чудотворца Петра и, припав к нему, со слезами молился о том, чтобы получить помощь и защиту от врагов и низвергнуть их гордыню и дерзость. И, кончив молитву, пошел к отцу своему Киприану, митрополиту всея Руси, прося прощения и благословения. Митрополит отпустил ему грехи, благословил его, осенил его честным крестом и окропил его святой водой. И послал многих священников и дьяконов с честными крестами и со святой водой к Никольским, Фроловским и Константино-Еленинским воротам благословлять всех, чтобы каждый воин получил его благословение и был окроплен святой водой. А великий князь пошел в святую церковь святого архистратига Михаила и у икон, осенив себя крестным знамением, помолился, и у гробниц родителей своих просил прощения и благословения. И, выйдя из церкви, сел на коня и поехал в Коломну. Брата же своего князя Владимира Андреевича послал по Брашевской дороге, а белозерских князей со всем их войском — по Бол-вановской дороге. А сам великий князь пошел по дороге на Котел с главными силами. И было так, что впереди солнце грело, а сзади за ним кроткий и тихий ветер дышал и веял. Они потому пошли разными дорогами, что на одной дороге было не поместиться. Великий князь взял с собой в поход десять купцов, гостей-сурожан, чтобы они были свидетелями происходящего: что бы бог ни совершил, они расскажут в дальних странах, ведь они путешествуют из страны в страну и всем известны — и татарам, и фрягам. Таким образом, что бы ни произошло, пусть они поступают по своему обыкновению. Вот их имена: Василий Капица, Сидор Елферьев, Константин, Козма Коверя, Семен Антонов, Михайло Саларев, Тимофей Весяков, Дмитрий Черный, Дементий Саларев, Иван Ших.

И прибыл великий князь в Коломну в субботу, месяца августа в 28 день, на память преподобного отца нашего Моисея Мурина. Многие воеводы сошлись там еще прежде великого князя и встретили его на речке Северке. А Герасим, епископ коломенский, встретил его в городских воротах с крестами. И велел великий князь всем князьям, и боярам, и воеводам на другой день в воскресенье пораньше выехать в поле и назначил для каждого полка воеводу.

К себе в полк великий князь взял белозерских князей с их войсками: они были весьма храбры и мужественны. А в полк правой руки назначил своего брата, князя Владимира Андреевича, дав ему ярославских князей с их войсками. А в полк левой руки назначил князя Глеба Брянского. А в передовой полк назначил Дмитрия Всеволодича и Владимира Всеволодича. Коломенского полка воевода — Микула Васильевич, владимирского и юрьевского — Тимофей Волуевич, костромского — Иван Родионович Квашня, переяславского — Андрей Серкизович. А у князя Владимира Андреевича воеводы: Данило Белоус, Константин Кононович, князь Федор Белецкий, князь Юрий Мещерский/ князь Андрей Муромский. Распределив полки, великий князь вошел в церковь и помолился господу богу, и пречистой богородице, и всем святым и попросил благословения у Герасима, епископа коломенского: «Благослови меня, отче, идти против татар». И Герасим, епископ коломенский, благословил его п все воинство его сражаться против нечестивых татар.

И пошел великий князь из Коломны со многими силами и, дойдя до впадения реки Лопасни в Оку, там остановился. Здесь к нему присоединился великий его воевода Тимофей Васильевич, сын тысяцкого, внук Васильев, правнук Вениаминов, с большим войском, а также те войска, которые оставались в Москве. Теперь великий князь, разузнав вести, приказал переправляться через Оку. И всем полкам дал такое распоряжение: «Когда пойдете по Рязанской земле, пусть никто ничего ни у кого не возьмет, не коснется ни единого волоса». А в Москве он оставил своего воеводу Федора Андреевича при отце своем Киприане, митрополите всея Руси, при своей супруге, великой княгине Евдокии, и при сыновьях своих Василии и Юрип.

Все войско перешло через Оку в воскресенье, а на другой день, в понедельник, переправился сам великий князь. Одно его печалило — мало у него пешей рати. У Лопасни он оставил своего великого воеводу Тимофея Васильевича, сына тысяцкого, чтобы тот сопровождал со всей заботливостью пешие и конные отряды, когда те подойдут, чтобы никто из ратников, проходя по Рязанской земле, нп к чему не прикасался и ничего ни у кого не брал. И велел великий князь сосчитать свое войског какова его численность, — и было их больше двухсот тысяч.

Услышали в Москве у митрополита, у великой княгини Евдокии, и во всех городах, и весь народ, что великий князь со всеми князьями и со всем войском переправился через Оку в Рязанскую землю и пошел в наступление. И начали скорбеть и сетовать, причитая со слезами: «Зачем пошел он за Оку? Если даже он сам божией благодатвю сохранен будет, то наверняка многие из его войска погибнут злосчастной погибелью». И об этом все скорбели и плакали неутешно.

Когда же князь Олег Рязанский узнал, что великий князь Дмитрий Иванович Московский переправился через Оку и идет с большим войском против Мамая, он встревожился и сказал: «Что он делает? Откуда у него собралось такое войско? Мы думали, что он убежит в дальние места — или в Великий Новгород, или на Двину. А он вот идет против такого сильного царя. И как сообщу я об этом моему другу, великому князю Ягайлу Ольгердовичу Литовскому? Нам ведь не дадут снестись друг с другом: заняли они все пути». А бояре его и вельможи сказали ему: «Мы, о господин, уже слышали об этом пятнадцать дней назад, да побоялись сказать тебе. Говорят, что в его вотчине есть какой-то монах по имени Сергий, который имеет от бога дар пророчества, и этот монах вооружил его и велел ему идти против Мамая». Олег, князь рязанский, услышав это, убоялся и затрепетал. «Зачем вы не сказали мне об этом раньше? — воскликнул он. — Я бы отправился к нечестивому царю Мамаю и уговорил бы его, и ничего плохого бы не произошло. Ведь этим не наполнить мою разоренную землю, не воскресить убитых, не вернуть попавших в плен — все совершилось божьим судом. Как было угодно богу, так и случилось. А теперь я погубил свою душу. С кем же мне теперь быть? Если с Мамаем, — погибну, ибо он нехристь и безбожник. А если с Ягайлом Ольгердовичем, — то же самое будет. Так пусть будет господня воля: кому поможет бог, и пречистая богородица, и все святые к тому присоединюсь и я».

Тем временем великий князь литовский Ягайло, как обещал, о чем мы уже говорили, собрал много литвы, варягов, жмудинов и прочих и пошел на помощь царю Мамаю. Дойдя до Одоева, он остановился и стал собирать вести. Услышал он, что убоялся и затрепетал князь Олег Рязанский, и тоже стал скорбеть и тужить, восклицая: «Зачем я дал уговорить себя другу своему Олегу Рязанскому? Зачем доверился я ему? Никогда не бывало, чтобы Рязань Литву учила! А сейчас — с чего я впал в такое безумие?». И он тоже стал ждать, что произойдет между Мамаем и московским князем.

В 6889 (1380) году в сентябре месяце великий князь Дмитрий Иванович пришел на место, называемое Березуй, за двадцать три поприща от Дона. И сюда к нему пришли, чтобы поклониться и послужить, ли-ратно. Так перейдем же ныне Дон и сложим там головы свои за святые церкви, за православную веру и за братьев наших христиан!». И так велел он каждому полку наводить мосты через Дон, а всем воинам надеть доспехи — для предосторожности. И перешли через Дон и, пройдя, разрушили за собой мосты.

Тогда всю ночь волки выли страшно. Вороны и орлы день и ночь каркали и клекотали, ожидая грозного, богом изволенного кровопролитного часа, по сказанному: «Где будет труп, там соберутся орлы». От такого страха богатырские сердца людей смелых стали укрепляться и воодушевляться, а сердца слабых и ничтожных — унывать и страшиться, ибо каждый видел пред очами смерть.

И настала праздничная ночь Рождества пречистой богородицы. Осень тогда была долгая, дни солнечные, светлые, сияющие, и было очень тепло. И в ту ночь была великая тишь и тепло. При литовских князьях был знаменитый воевода и искусный полководец, замечательный удалец, по имени Дмитрий Боброк, родом из Волынской земли. Все его знали и боялись из-за его доблести. Он пришел к великому князю и так сказал: «Когда наступит глубокая ночь, покажу тебе, если хочешь, приметы, и заранее узнаешь, что будет потом». Великий князь приказал ему никому об этом не говорить. А когда угасла заря и настала глубокая ночь, Дмитрий Боброк Волынец сел на коня, и вместе с великим князем они выехали на Куликово поле и стали между обоими войсками. И, повернувшись к татарскому войску, услышали крики и стук сильный, как будто на торг съезжаются, и будто город строят, и будто трубы поют. А сзади них зловеще выли волки. А справа был переполох великий среди птиц: кричали, и хлопали крыльями, и каркали вороны, и орлы клекотали по реке Непрядве. Было очень страшно, потому что и у птиц была битва и драка большая, которые предвещают кровопролитие и смерть многим. И сказал Волынец великому князю: «Что ты слышал?». Тот ответил: «Нечто страшное и весьма грозное я услышал». Сказал ему Дмитрий Волынец: «Обернись, князь, к русскому войску». И тот обернулся — все было тихо. Сказал ему Дмитрий Волынец: «Что, господин мой князь, слышал?». Сказал великий князь: «Ничего не слышал. Только видел, что от множества огней занимаются зори». И сказал Дмитрий Боброк Волынец: «Господин мой князь, благодари бога, и пречистую богородицу, и великого чудотворца Петра, и всех святых: огни — это хороший знак. Призывай же господа бога, молись ему часто, пусть не ослабевает твоя вера в господа, и в пречистую его матерь, и в пастыря вашего и молебника великого чудотворца Петра. Это все хорошие приметы, но еще у меня есть другая примета». И, сойдя с коня, он припал правым ухом к земле, и так лежал долгое время, и встал, и вдруг поник. И сказал ему великий князь: «Что такое, брат Дмитрий, расскажи мне». Но Дмитрий не хотел ему говорить и долго сдерживался. Великий князь настойчивее приступил к нему, прося его сказать. А тот заплакал. Великий князь, увидев его слезы, встревожился и сказал: «Брат Дмитрий, скажи мне. Болит мое сердце». Дмитрий же стал его утешать и сказал ему: «Господин мой князь, тебе одному и скажу, а ты никому не говори. Две вести есть: одна тебе на великую радость, а другая — на великую скорбь. Припал я ухом к земле и услышал, что она плачет на два голоса, очень горько и страшно. Одна сторона земли, как некая женщина, безутешно плакала и кричала неистово по-татарски о детях своих, биясь и проливая реки слез. А другая сторона земли, как некая девушка, плакала и стонала жалобным голосом, как свирель, в скорби и печали великой. Во многих боях я бывал и много узнал военных примет — понятны мне они и известны. Надейся на милость божию — ты победишь татар. Но великое множество воинов твоих христианских погибнет от меча». Услышав все это, великий князь Дмитрий Иванович горестно заплакал и возрыдал и затем сказал: «Воля господня да будет. Как угодно господу, пусть так и будет. Кто воспротивится его воле?». И сказал ему Дмитрий Боброк Волынец: «Господин князь, не говори в войсках об этом никому, чтобы не опечалились и не уныли сердца многих. С верой и милостыней призывай на помощь господа бога, и пречистую богородицу, и великого чудотворца Петра, и всех святых. Вооружись животворящим крестом Христовым. Он есть самое непобедимое оружие против врагов видимых и невидимых».

И всю ночь страшно выли волки, и было их такое множество, будто они сошлись со всей вселенной, и вороны каркали и кричали, и очень страшно клекотали орлы всю ночь.

Тогда же, в ту ночь, одному человеку, по имени Фома Кацыбей (он был раньше разбойником и покаялся), крепкому и доблестному весьма, за что великий князь поставил его в сторожевые на реке Чюре Михайлове, на крепкой зазтаве против татар, укрепляя его, бог явил видение. И увидел он в небе на востоке большой полк, и вот внезапно с южной стороны к этому полку приблизились два светлых юноши с оружием и начали сечь этот полк, говоря: «Кто велел вам губить наше отечество?». И одних изрубили, а других прогнали.

А еще в ту ночь видели видение Василий Капица и Семен Антонов: видели они идущих из степи бесчисленных эфиопов огромное войско — одни на колесницах, другие на конях, — и страшен был их вид. И вдруг внезапно появился святой Петр, митрополит всея Руси, держа в руке золотой жезл, и стал наступать на них с великой яростью, говоря: «Вы зачем пришли губить мое стадо, которое бог мне даровал охранять?». И стал их жезлом своим колоть, и одни обратились в бегство, и некоторые из них убежали, а другие утонули в воде, а третьи полегли раненые.

Все они рассказали свои видения великому князю Дмитрию Ивановичу. И он велел им об этом никому не рассказывать. И стал со слезами молиться господу богу, пречистой богородице, и великому чудотворцу Петру, хранителю Русской земли, и святым мученикам Борису и Глебу, чтобы они избавили русских от татарской этой ярости, и чтобы псы не осквернили святыни, и чтобы не пожрал татарский меч православного христианства.

После этой ночи, когда занималось уже утро, месяца сентября в восьмой день, на праздник Рождества пречистой богородицы, и всходило солнце, была мгла великая по всей земле, как тьма, и до третьего часа дня, а потом стала убывать. Великий князь послал своего двоюродного брата, князя Владимира Андреевича, вверх по Дону в дубраву в засаду с полком, дав ему самых достойных воинов, избранных из своего двора. И еще с ним послал знаменитого воеводу Дмитрия Воброка Волынца, а тот воевода Дмитрий и полки построил.

И вот приготовились к бою все христианские полки, надели свои доспехи и встали на Куликовом поле около устья Непрядвы-реки. Было то поле большое и чистое, пологое к устью реки Непрядвы.

И вступила татарская сила на холм и стала сходить с холма. Также и христианские полки спустились с холма и встали в чистом поле на твердом месте.

Великий князь Дмитрий Иванович, часто пересаживаясь с одного коня на другого, ездил по полкам и говорил со слезами так: «Возлюбленные отцы и братья! Господа ради и пречистой богородицы и ради вашего спасения, идите на подвиг за православную веру и за братьев наших. Мы все от мала до велика — собратья, внуки Адамовы, один род и одно племя, одно у нас крещение, одна вера христианская, один у нас бог — господь наш Иисус Христос, прославляемый в троице. Умрем же ныне за его святое имя, за православную веру, за святые церкви и за всех наших братьев, за все православное христианство!». И, слыша это, все пролили слезы, и укрепились духом, и исполнились доблести, как орлы налетая и рыкая как львы на татарские полки.

Укрепил их великий князь и вернулся под свое черное знамя и, сойдя с коня, снял свое царское одеяние. И призвал своего любимца Михаила Андреевича Бренка, а любил его больше всех, и велел ему сесть на своего коня, и возложил на него свое царское одеяние, и всеми царскими знаками украсил его, и то большое черное знамя велел рынде своему возить над Михаилом Андреевичем Бренком. И взял он святой крест, на котором были изображены страсти Христовы — в кресте том была частица животворящего древа, и сказал со слезами: «На тебя вся моя надежда, Христе боже! Дай же мне силою твоего креста победу над моими врагами, как некогда Константину».

Тут пришли к нему посланцы от игумена Сергия Радонежского с благословением и с таким письмом: «Да будет тебе помощником господь бог и пречистая богородица и святой чудотворец Петр». Прислана была ему просфора пречистой богородицы. Съел великий князь тот святой хлеб, простер руки свои и воскликнул громким голосом: «Велико имя пресвятой троицы! Пресвятая госпожа богородица, помоги нам! Ее молитвами, Христе боже, и святого чудотворца Петра, и великого святителя Кип-риана митрополита, и преподобного игумена Сергия помилуй и спаси нас от этих басурман, ополчившихся на нас!».

И велел он полкам не спеша выступать. Воеводами передовых полков были Дмитрий Всеволодич и Владимир, брат его, а по правую руку встал Микула Васильевич, да князь Семен Иванович, да Семен Мелик со многими силами. И был уже шестой час дня. Сошлись они у устья Не-прядвы-реки, и внезапно татарское войско быстро спустилось с холма, но дальше не пошло и остановилось, ибо не было места, где бы развернуться. И так они встали стеной, опустив копья, и каждый положил свое копье на плечо впереди стоящего, передние немного, а задние во всю длину. А великий князь тоже со своим огромным войском русским сошел с другого холма навстречу им. И страшно было видеть, как две великие силы сходились на кровопролитие, на неминучую смерть: татарское войско, темнеющее во мраке, мрачное, и русская рать в светлых доспехах, как великая река, лилась, как море зыбилась, и солнце светло сияло над ними, испуская на них свои лучи, и они издали были видны как светильники.

А нечестивый царь Мамай с пятью главными князьями выехал на высокое место на холме и остановился там, чтобы видеть человеческое кровопролитие и смертоубийство.

И вот каждому настал жизненный предел и конец приблизился. И начали прежде съезжаться сторожевые полки русские с татарскими. Сам же великий князь сперва ездил в передовых полках, но спустя некоторое время возвратился в главный полк. И вот стали обе силы вместе сходиться: с той стороны огромная татарская сила, а отсюда сам великий князь Дмитрий Иванович со всеми русскими князьями. И было видно, что русское войско несказанно велико — было более четырехсот тысяч, конницы и пехоты. И татарское войско также было очень велико. И уже вплотную сошлись оба войска, как выехал из татарского полка богатырь, огромный, широкий в плечах, являя всем свою великую доблесть. И был он для всех так ужасен, что никто не смел против него выйти, и каждый говорил соседу, чтобы тот вышел, и никто не шел. Тогда инок Пересвет, славнейший из послушников преподобного игумена Сергия Радонежского, сказал великому князю и всем князьям: «Не тревожьтесь об этом. Велик бог наш и велика его сила. С божьей помощью и пречистой его матери и всех святых и преподобного игумена Сергия молитвами хочу я с ним встретиться». Этот Пересвет, когда еще был в миру, был славный богатырь, имел он великую силу и крепость, и превосходил всех своим ростом и дородством, и прекрасно разбирался в военном деле и искусстве. И он, как велел ему преподобный Сергий, возложил на себя святую схиму, ангельский образ, и, осенив себя крестным знамением и окропившись святой водой, испросил прощения у своего духовного отца, и у великого князя, и у всех князей, и у всего христианского войска, и у брата своего Ослябя. И все заплакали — великий князь, и все князья, и все войско — плачем великим и со слезами сказали: «Помоги ему, боже, молитвами пречистой твоей матери и всех святых, как некогда Давиду на Голиафа». И вот инок Пересвет, послушник преподобного игумена Сергия, пошел против татарского богатыря Темир-мурзы, и ударились они крепко, так громко и сильно, что земля содрогнулась, а оба они замертво упали на землю и тут приняли конец; также и кони их погибли вместе с ними.

И вот настал седьмой час. И сказал великий князь всем своим князьям и боярам и всему воинству: «Братья, лора нам испить чашу. И пусть это место станет нам могилой за имя Христово, за христианскую веру, за все православное христианство».

И вот сошлись обе великие силы на бой. И была крепкая битва и злая сеча, и кровь лилась как вода, и бесчисленное множество воинов с обеих сторон, с татарской и русской, пало мертвыми, и татарское тело падало на христианское, и христианское на татарское, и смешалась кровь татарская и христианская. А всюду лежало такое множество мертвых, что кони не могли ступать по мертвым. И погибали не только от оружия, но многие сами себя убивали, и под копытами конскими умирали, и задыхались от великой тесноты: ведь невозможно было вместиться на поле Куликовом между Доном и Мечей из-за множества сошедшихся войск.

И тут русская пешая рать сломилась, как деревья, как скошенная трава полегла. И было страшно это видеть. Но христианское войско билось, не слабея. Но из-за грехов наших позволил бог — и начали татары одолевать, и уже многие из сановитых великих князей, и бояр, и воевод, как деревья, склонились к земле. Даже самого великого князя Дмитрия Ивановича с коня сбили. Он сел на другого коня. Татары же и с того коня сбили его и тяжело ранили. С большим трудом добрался он от побоища к дубраве, вошел под только что срубленное многоветвенное, обильное листвой дерево и, скрывшись там, лег на землю.

И начали татары одолевать. И подсекли великий стяг великого князя, и его любимого наперсника Михаила Андреевича Бренка убили, и многих князей, и бояр, и воевод, и слуг перебили.

А когда прошел восьмой час и настал девятый, татары одолевали всюду. А в то время в дубраве с тайным засадным полком стоял князь Владимир Андреевич, внук Иванов, правнук Данилов, праправнук Александров, двоюродный брат великого князя Дмитрия Ивановича, а с ним отборное войско с мудрым и храбрым воеводой Дмитрием Боброком Во-лынцем. Плакали они горько, видя, что христианское войско избито и уже только редкие воины блуждают по полю боя. И сказал князь Владимир Андреевич Дмитрию Волынцу: «Что, брат, пользы от нашего стояния; какая им от нас помощь? Кому же нам помогать, ведь все христианские полки лежат мертвые?». И сказал великий и мудрый воевода и удалой богатырь Дмитрий Боброк Волынец: «Велика беда, князь! За наши грехи пришел на нас гнев божий. И не время нам выйти против супостатов. Потерпим же еще, воссылая молитвы к богу в сокрушении сердца, и он низвергнет наших врагов». И князь Владимир Андреевич заплакал и, воздев руки к небу, молился со слезами господу богу и пречистой богородице и всем святым. А когда хотели они выступить против врагов, то дул им в лицо большой ветер и сильно бил, препятствуя этому. И Дмитрий Боброк Волынец сказал: «Никто пусть не выходит на бой ни в коем случае, господь нам возбраняет». И это повергло всех в плач и слезы, и все плакали и со слезами молились господу богу, и пречистой богородице, и всем святым. И сам Дмитрий Боброк Волынец горько плакал и пролил много слез. И уже когда кончался девятый час, внезапно потянул ветер сзади, понуждая их выйти против татар. Тогда Дмитрий Боброк Волынец сказал князю Владимиру Андреевичу: «Господин наш князь, час пришел, время приблизилось). Также и ко всему войску сказал: «Государи, отцы, братья, дети, други! Идите на подвиг, пришел нам добрый час! Сила святого духа помогает нам >. И так все вышли с яростью и праведным гневом на неверных, на своих противников, и врагов.

И тогда помощью божией и пречистой его матери в великий страх и ужас впали нечестивые измаильтяне; устрашенные невидимой божественной силой, они воскликнули: «Увы нам! Увы нам! Христиане превзошли нас мудростью, лучших и удалых князей и воевод сохранили они в тайне, свежие силы против нас уготовили. Наши же руки ослабели, и плечи устали, и колени оцепенели, и кони наш очень устали, и оружие наше выпало из рук. Кто может против них устоять? Горе тебе, великий Мамай! Вознесся ты гордостью своей до облаков, сошел безумием своим до ада и всех нас погубил понапрасну». И побежали татарские полки, а христианские полки гнались за ними, били и секли.

Когда Мамай увидел, что новые неутомленные христианские полки вышли против его татар, то милостью божьей и пречистой его матери, проявившейся на православном христианстве, показалось ему и татарам его, будто из дубравы вышли христианские полки в десятки и сотни тысяч, и никто из татар не смог выступить против них. И побежал Мамай с князьями 'Своими и небольшой дружиной. И много татар погибло от рук христианского воинства, помощью божией матери и великого чудотворца Петра, другие утонули в реке. Гнали их до реки до Мечи. А княжеские полки гнались за татарами до самых станов их и захватили много богатства и всякого имущества. И вернулись обратно христианские воины, и увидели, что всюду мертвые лежали. И такова была победа и помощь божия, и чудеса и знамения божией матери, и великого чудотворца Петра, и преподобного игумена Сергия, и святых страстотерпцев Бориса и Глеба, и всех святых, и родительская молитва православных христиан, что даже там, куда не доходили христианские полки, и там лежали мертвые татары, убитые невидимою божией силой и пречистой его матери и святых его.

Возвратился князь Владимир Андреевич и, став на поле боя, увидел такое множество убитых из христианского войска — князей, бояр, воевод, слуг, пехотинцев, так что не счесть, и всюду текли кровавые реки.

И начал князь Владимир искать брата своего великого князя Дмитрия Ивановича; и не находил его, и стал он биться головой и терзать себя в великой печали. И повелел трубить сбор трубами, и сошлись все, сколько осталось в живых, христианские воины, и он спросил их: «Кто и где видел великого князя Дмитрия Ивановича, брата моего?». И говорили ему одни: «Мы видели его тяжело раненным. Может быть, он среди мертвых?». А другой говорил: «Я видел, как он крепко бился и бежал, и снова видел, как он бился с четырьмя татарами и бежал от них, и не знаю, что с ним сталось». Сказал князь Стефан Новосильский: «Я видел,

как он, пеший, едва шел, уходя с побоища, ведь он был ранен очень тяжело, но я не мог ему помочь, меня самого преследовали три татарина». Тогда князь Владимир Андреевич, двоюродный брат великого князя Дмитрия Ивановича, собрав всех, сказал им с плачем и со слезами многими так: «Государи, и братья, и сыновья, и друзья! Ищите прилежно великого князя Дмитрия Ивановича. И когда кто найдет его живым, то — вправду скажу, без лжи — если будет этот человек славен, высок, почитаем, то еще больше прославится, возвысится и почтется. А если он будет из простых, беден и в последней нищете, он станет первым и богатством и почетом и возвеличится славой».

И рассыпались воины повсюду и стали искать. Кто-то из них нашел Михаила Андреевича Бренка, наперсника великого князя, убитого, в одеянии, доспехе и шлеме великого князя и со всеми царскими знаками. Другие нашли князя Федора Семеновича Белозерского, думая, что это великий князь, поскольку они были похожи. Двое же из простых воинов свернули вправо к дубраве (одному имя Федор Зов, а другому Федор Холопов — они же были из простых), они и нашли великого князя: тяжело раненный, едва дыша, лежал он под срубленным деревом, под ветвями, как мертвый. И, соскочив с коней своих, они поклонились ему. И один тут же возвратился к князю Владимиру Андреевичу и сообщил ему, что великий князь жив. Тотчас вскочил тот на коня и поспешно поскакал со своими воинами и, подъехав к великому князю, сказал: «О брат мой милый, великий князь Дмитрий Иванович! Ты прежний Ярослав, ты новый Александр! Но прежде всего — слава господу богу нашему Иисусу Христу, и пречистой его матери, и великому чудотворцу Петру, и преподобному игумену Сергию, и святым страстотерпцам Христовым Борису и Глебу, и всем святым божиим угодникам за то, что невидимою божьей помощью побеждены были измаильтяне и над нами воссияла божия милость». Великий князь с трудом проговорил: «Кто это говорит и что значат эти слова?». И сказал ему князь Владимир Андреевич: «Это я, брат твой, князь Владимир Андреевич, говорю с тобой». Они едва подняли его. Доспех его был весь разбит и совсем изрублен, но на теле нигде не было смертельных ран. А ведь он самым первым пошел на бой, в первой схватке, и лицом к лицу бился с татарами. Не раз ему говорили князья и воеводы: «Господин князь, не становись впереди биться, стань сзади, или на крыле, или еще где-нибудь с краю». Он же отвечал им, так говоря: «Как же, стоя позади и скрывая лицо свое, скажу я: пойдемте, братья, твердо на подвиг против врагов? Не могу я так поступить, чтобы таиться и скрываться, но я хочу как словом, так и делом прежде всех сам начать и прежде всех голову свою сложить за имя Христово и пречистой его матери, и за веру христианскую, и за все православное христианство, чтобы и другие, видя мое дерзновение, поступили бы так же со всяким усердием». И как сказал великий князь Дмитрий Иванович, так и сделал — стал прежде всех биться с татарами. Справа и слева обступили его татары, как вода, ударяли, кололи и секли его по голове, и по плечам, и по животу, но господь бог своею милостью,

я молитвами пречистой его матери, и великого чудотворца Петра, и всех святых молитвами уберег его от смерти. И он был так измучен этим татарским избиением и так устал, что был близок к смерти. А сам он был очень крепок и мужествен, велик телом и широк, плечист, дороден и дебел, волосы и борода черные, и весь облик его был прекрасен.

И когда он понял, что сообщают ему о великой радости, он, собравшись с силами, сказал: «Возрадуемся и возвеселимся в этот день, который создал господь!». Его посадили на коня, и затрубили трубы по полю битвы с великим торжеством. И сказал ему князь Владимир Андреевич: «Знаешь ли, какова была милость божия и пречистой его матери к нам? Ведь даже там, куда не доходили наши воины, множество татар было сражено невидимой божией силой, и пречистой его матери, и великого чудотворца Петра, и всех святых.

Великий князь воздел руки к небесам и сказал: «Велик ты, господи, и чудны дела твои, и не хватит слов, чтобы восхвалить твои чудеса! О пречистая богомати! Кто может достойно тебя восхвалить и великие и неизреченные чудеса твои воспеть? О блаженный Петр, заступник наш могучий! Чем мы воздадим тебе за все, что ты дал нам!». Затем, отдохнув от труда и изнеможения своего и от страданий своих оправившись, утешил он брата своего, князя Владимира Андреевича, и прочих князей и воинов ласковыми словами, похвалил их и возвеличил за то, что так боролись за православную веру и за все христианство.

И поехал он вместе с братом своим и с оставшимися князьями и воеводами (а осталось их очень мало), и видели они мертвых, лежащих, как копны, смешались христиане с татарами, и кровь христианская слилась с татарскою кровью, страшно, ужасно было видеть это. И заплакал великий князь плачем великим со слезами. Тут выехал он на то место, где лежали вместе восемь убитых князей белозерских. Были они столь мужественны и сильны, как знаменитые и прославленные удальцы; так и умерли они друг за друга вместе со множеством своих бояр. Тут же поблизости нашел он своего великого воеводу Микулу Васильевича, сына тысяцкого, и пятнадцать князей с ним, и многое множество бояр и воевод мертвыми лежащих. Затем нашел он своего наперсника, которого любил больше всех, Михаила Андреевича Бренка, и около него множество князей и бояр убитых лежало. Тут же лежал убитый Семен Мелик с Тимофеем Волуевичем. Перешел он на другое место и тут увидел Сергиева чернеца Пересвета и рядом с ним знаменитого татарского богатыря и, обратившись к своим спутникам, сказал: «Видите, братья, того, кто начал, — он победил подобного себе, от которого многим бы пришлось испить горькую чашу». И оплакал всех великий князь горьким плачем с великими слезами, говоря так: «Слава богу, пожелавшему так!». Количество убитых Мамаем в этом побоище невозможно было исчислить. Были убиты знаменитые, великие и удалые, имена же их таковы: князь Федор Романович Белозерский п сын его князь Иван, князь Федор Семенович, князь Иван Михайлович, князь Федор Торусский, князь Мстислав, брат его, князь Дмитрий Монастырей, Семен Михайлович, Микула Васильевич, сын тысяцкого, Михайло и Иван Акинфовичи, Иван Александрович, Андрей Шуба, Андрей Серкизов, Тимофей Васильевич Волуй Акатьевича, Михайло Бренко, Лев Мазырев, Тарас Шатнев, Семен Мелик, Дмитрий Минин, Сергиев чернец Пересвет, он же Александр, бывший прежде брянским боярином; этот удалец, прославленный богатырь, был весьма искусен в воинском деле и устройстве. И были все те, которых имена названы, великие удальцы и богатыри, а прочих князей, бояр, воевод, княжат, детей боярских, слуг, пехотинцев бесчисленное множество убито, и кто может их пересчитать или назвать, если и число их потеряно?

Тогда великий князь Дмитрий Иванович сказал, обращаясь ко всем: «Государи мои, отцы, братья, сыновья! Благодарю вас, что вы совершили такой подвиг. Вам и назначено служить, а мне следует награждать вас по достоинству. Если даст мне бог вернуться на родину, на великое княжение Московское, то воздам я вам честь и награжу вас. Теперь же пусть каждый потрудится, сколько может, чтобы похоронить наших братьев, православных христиан, убитых татарами на этом месте». И оставался великий князь за Доном на том месте восемь дней, до тех пор, пока не смогли (насколько это было возможно) отделить христиан от нечестивых татар: кого смогли, схоронили, а о прочих знает бог, ведь совершилось это божьим судом. Ибо из-за наших грехов допустил господь бог такое несчастье, но по милости своей наконец умилосердился молитвами пречистой его матери и великого чудотворца Петра, и невидимою его божественною силою были побеждены измаильтяне.

Тогда сказал великий князь Дмитрий Иванович: «Сосчитайте, братья, сколько осталось всех нас». И сосчитал, и сказал Михаил Александрович, боярин московский: «Господин князь, осталось всех нас сорок тысяч, а было всех больше четырехсот тысяч, конницы и пехоты». И сказал великий князь: «Да будет воля господня! Как угодно было господу, так и было. Кто противится его воле? Кто возразит господу? Ведь его волей и желанием все совершается». И велел великий князь священникам петь надгробные песнопения над убитыми, и погребли их, сколько смогли и успели, и воспели священники вечную память всем православным христианам, убитым татарами на поле Куликовом, между Доном и Мечей. И сам великий князь со своим братом и оставшимися воинами возгласили громким голосом с плачем и слезами многими вечную память. И снова сказал великий князь: «Да будет вечная память всем вам, братья и друзья, православные христиане, пострадавшие за православную веру и за все христианство между Доном и Мечей. Это место суждено вам богом! Простите меня и благословите в этом веке и в будущем и помолитесь за нас, ибо вы увенчаны нетленными венцами от Христа бога».

Тогда один человек из полка Владимира Андреевича предстал перед великим князем, говоря так: «Господин мой князь, когда я был в дубраве с князем Владимиром Андреевичем в засадном полку, и мы плакали великим плачем перед господом богом и пречистой его матерью и великим чудотворцем Петром, видя, как татары убивают православных наших

христиан, и были мы в великой скорби и жалости, и внезапно я как бы впал в исступление и увидел бесчисленное множество венцов, сходящих на убитых христиан. И вот вам верное слово, что нетленными венцами увенчаны они от Христа бога, и приняли честь и славу великую на небесах, и молятся обо всех нас».

И затем сказал великий князь Дмитрий Иванович брату своему князю Владимиру Андреевичу: «Пойдем, брат, на свою землю Залесскую, к славному городу Москве, и сядем на своем княжении, на своем отцовском и дедовском столе, ведь мы приобрели себе чести и славы на весь свой род». И переправились они через Дон. И пошел великий князь по Рязанской земле.

Когда князь Олег Рязанский услышал, что идет великий князь, победив своих врагов, то стал прятаться и плакать, говоря: «Горе мне, грешнику, отступнику от Христовой веры! Как соблазнился? Куда смотрел? К безбожному царю присоединился!». И сбежал он из своего города Рязани, и побежал к Ягайлу, князю литовскому; прибежал на границу с Литвой и, остановившись тут, сказал своим боярам: «Я хочу здесь ждать вестей: как пройдет великий князь мою землю и придет в свою вотчину, тогда и я вернусь восвояси». А великий князь велел всему своему войску, когда они пройдут по Рязанской земле, чтобы никто ни единого волоса не тронул.

Пришел великий князь в Коломну с Дона месяца сентября в 21 день, на память святого апостола Кондрата. И встретил его Герасим, епископ коломенский, в городских воротах, с живоносными крестами, со святыми иконами и со всем духовенством, И вошли они в соборную церковь. И совершили молебствие господу богу и пречистой его матери, и святую литургию служил епископ Герасим. Так же и по всему городу священники молебны и литургии служили о здравии великого князя, и всех князей, и всего христолюбивого войска.

В Коломне великий князь провел четыре дня, отдохнув немного от труда. Он ведь был в большой усталости и утомлении. Затем он пошел в славный город Москву. И вошел он в город Москву, и встретил его отец его Киприан, митрополит киевский и всея Руси, с крестами и со всем священным собором. И сказал великий князь митрополиту: «Отче, милостью божией и пречистой его матери и великого чудотворца Петра и святыми молитвами твоими и преподобного игумена Сергия одолели мы нечестивого Мамая и всех, кто с ним, победили. Он вознесся гордостью, а мы смирением. Ты же сам видел, сколько золота и серебра мы посылали ему и как упрашивали его. Он же не послушал, но вознесся гордостью своей — и посрамился. Мы же спасены милостью божией и победили, и много добычи п богатства их захватили, и пригнали с собой большие стада: коней, верблюдов, волов яремных, и множество овец без числа, и оружие их, доспехи, одежды их, и добра бесчисленное множество». И сказал митрополит Киприан: «Слава тебе, господи! Слава тебе, святый! Слава тебе, царь! Ты показал на нас великую свою милость и низверг наших врагов! Величаем тебя, пресвятая дева богородица! Ты многую милость и великие чудеса показала на православных христианах! Ублажаем тебя, святитель Христов Петр! Ты защищаешь от бед свое стадо и низвергаешь наших врагов! Как же мы прославим тебя, господин, мой возлюбленный о Христе сын, великий князь Дмитрий Иванович, новый Константин, славный Владимир, дивный Ярослав, чудный Александр? Какие тебе благодарение, и честь, и славу воздадим, что ты так сражался и трудился за все православное христианство?» И благословил его митрополит честным крестом и брата его двоюродного, князя Владимира Андреевича, и, поцеловавшись, вошли они в святую церковь Успения пречистой богородицы и совершили молебствие, и служил сам митрополит божественную литургию со всем священным собором. Также и по всему городу священники служили молебны и литургии о здравии великого князя и обо всех князьях и обо всем христолюбивом воинстве. И роздал тогда великий князь много милостыни по церквам и монастырям, и одарял убогих и нищих. И отпраздновал с отцом своим Киприаном, митрополитом киевским и всея Руси, и с братом своим князем Владимиром Андреевичем и со всеми оставшимися воинами. А затем всех распустил, и разошлись все по домам.

Сам же великий князь отправился в монастырь к Живоначальной Троице в Радонеж, к преподобному игумену Сергию, и помолился со слезами господу богу, и пречистой его матери, и всем святым его, и получил благословение у преподобного игумена Сергия. И сказал ему: «Отче, твоими святыми молитвами победили мы измаильтян. А если бы твой чудный послушник, инок Пересвет-Александр, не убил великого татарского богатыря, то пришлось бы многим испить от него смертную чашу. Ныне же, отче, божиим попущением за многие наши грехи многое множество воинства христианского убито татарами. Нужно, чтобы ты пел панихиды и служил обедни по всем по ним, по убитым». Так и было. Он одарил преподобного игумена Сергия и всю братию. И затем возвратился опять в Москву. И воссел на великом княжении Московском своем, наследстве от отцов и дедов, отдыхая от многих трудов и болезней, которые он претерпел за православную веру и за все христианство.

О великое и крепкое дерзновение доблести твоей, великий князь Дмитрий! Как не устрашился и не убоялся ты идти за Дон, в чистое поле, против великих сил татарских, как ты сам впереди всех начал биться, как ты рубил измаильтян! И было все это помощью божией, и пречистой его матери, и великого чудотворца Петра, и всех святых, и родительской молитвой. О владыко Христе, не прогневайся на нас за наши беззакония, но помилуй нас по великой твоей милости и низложи врагов наших! О пречистая дева мати божия, прояви к нам свою милость, и моли сына своего и бога нашего Иисуса Христа, и прекрати и утиши распри, войны и мятежи, восстающие против нас, дай нам, рабам твоим, мир и любовь! О великий и блаженный пастырь Петр, не оставляй нас сирых, попираемых и поносимых нашими врагами, но защищай стадо свое всегда и сохраняй его невредимо, как ты обещал, и отгони далеко от нас клевету, зависть, гордость, но молитвами твоими насади в сердца наши кротость, тихость, смирение, милость, любовь, потому что бог есть любовь, и ему слава во веки веков. Аминь.

А Мамай с оставшимися князьями своими и с небольшой дружиной убежал с Донского побоища и прибежал в свою землю. И снова начал он яриться и разгораться гневом против великого князя Дмитрия Ивановича. Собрав оставшиеся свои войска, он решил совершить набег на великого князя Дмитрия Ивановича и на?сю Русскую землю: все-таки он собрал большое войско. И только он это задумал и двинулся было в великой ярости со своим войском на великого князя Дмитрия Ивановича, как пришло ему известие, что идет на него некий царь с востока, по имени Тохтамыш, из Синей Орды. Мамай же с той ратью, которую он приготовил против великого князя Дмитрия Ивановича, пошел против Тохтамыша. И встретились они на Калке, и был у них бой, и царь Тохтамыш победил Мамая и прогнал его. А Мамаевы князья, тайно от Мамая посовещавшись между собой, сказали: «Плохо нам в Мамаевом царстве жить, над нами все издеваются, и избивают нас наши враги. Что пользы нам жить в его царстве? Перейдем к царю Тохтамышу и посмотрим, что будет». И вот Мамаевы князья, сойдя с коней, били челом царю Тохтамышу, поклялись, по обычаю своей веры, принесли присягу и остались у него на службе, а Мамая, посрамленного и поруганного, оставили с самой небольшой дружиной.

Мамай же, увидев как поступили с ним его князья, тотчас бросился в бегство со своими советниками и единомышленниками. Царь Тохтамыш послал за ним в погоню своих воинов. Преследуемый ими Мамай, спасаясь от погони, добрался до города Кафы. Он снесся с жителями Кафы, чтобы они, по договору и охранной грамоте, приняли его и скрывали, пока не избавится он от преследователей. И они разрешили ему войти. И вошел Мамай в Кафу со своими советниками и единомышленниками, с большим богатством — с множеством золота, серебра, драгоценностей, жемчуга. Жители Кафы, увидев его богатство, составили заговор, обманули и убили его. Так злосчастно окончил Мамай свою окаянную жизнь.

А царь Тохтамыш захватил Мамаеву Орду, и цариц, и казну, и становища, и улусы, и богатство его: золото и серебро, жемчуг и драгоценные камни. Много всего он взял и разделил между своей дружиной. И оттуда он в ту же осень послал своих послов к великому князю Дмитрию Ивановичу в Москву и ко всем русским князьям, сообщая им о том, что он пришел в Волжскую Орду, и воцарился, и сопротивника своего, а их врага, Мамая, победил, а сам воссел на Волжском царстве.

А все русские князья посла его чествовали хорошо, и отпустили его в Орду к царю Тохтамышу со многими дарами, а сами той зимой и той весной послали в Орду каждый своих киличеев со многими дарами царю Тохтамышу, его царицам и князьям его.

СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ

РАСПРОСТРАНЕННАЯ РЕДАКЦИЯ

Сказание о безбожном царе Мамае, как приходил он на Русскую землю ратью, и как захотел он завоевать Русскую землю и покорить под свою власть, и попрать веру христианскую до основания, но бог ему этого не позволил, и он сам был разбит великим князем Дмитрием Ивановичем Московским в год 6889.

По божьему попущению, по дьявольскому наущению поднялся царь из восточной страны по имени Мамай, язычник по вере, идолопоклонник и иконоборец, злой гонитель христиан. И вошел в его сердце подстрекатель-дьявол, который всегда строит козни христианам. И научил он его, как разрушить христианскую веру, чтобы всему христианству быть истребленным, чтобы не славилось имя господне среди людей. Но господь, что захочет, то и совершит.

А тот безбожный царь, по наущению дьявола, начал завидовать и подражать своему предшественнику царю Батыю, новому Юлиану Отступнику. И стал он расспрашивать старых татар: как тот безбожный Батый пленил Русскую землю и что с ним случилось. И они сказали ему, как пленил Батый Киев, Владимир и всю Русь, а великого князя Юрия Дмитриевича убил, и многих православных князей перебил, и многие святые монастыри осквернил, а соборную церковь златоверхую разграбил. Ослепленный, не понимал он того, что, как угодно господу, так и есть и будет так же, — когда-то и Иерусалим за прегрешения был пленен Титом Римским и Навуходоносором Вавилонским. Но не до конца прогневается господь, не вовеки враждует.

Услышав все это от своих агарян, безбожный царь стал спешить, распаляемый дьяволом непрестанно, ополчаясь на христиан. И будучи в своей земле, стал он посылать к отдаленным своим подданным — алпаутам, князьям, воеводам, и сказал так: «Я не хочу так делать, как Батый. Когда дойду до Руси, убыо князя и княгиню. Мы узнаем, какие города красивые нам подходят, и будем в них сидеть и владеть Русью, и тихо и безмятежно заживем». А того он не знал, что рука господня высока.

Через несколько дней после этих речей он переправился через великую реку Волгу со всем своим войском, и многих других отрядил, и

многие орды к себе присоединил, говоря им: «Обогатитесь русским золотом». И пошел он на Русь, как лев рыкая и пыша гневом как неутолимая ехидна. Дошел он до устья реки Воронеж, и распустил свое войско, и повелел по всем улусам своим: «Пусть никто не пашет хлеба — будьте готовы на русские хлеба».

Услышал Олег Рязанский, что царь Мамай идет ратью на Русь, на великого князя Дмитрия Ивановича, и стоит на реке Воронеж. Скудость ума была в голове Олега, а в сердце его — ухищрения сатаны. Послал он посла своего к Мамаю с большой честью и с дарами и грамоту написал к нему таким образом: «Восточному царю царей Мамаю! Твой ставленник и присяжник Олег Рязанский обращается с мольбой. Я слышал, о господин, что ты хочешь идти на Русь, на своего служебника Дмитрия Московского, и воевать с ним. Ныне же, знай, господин, настало твое время: золотом и серебром наполнилась земля та. Знаю я, светлый царь, что робок Дмитрий. Когда он услышит издалека о тебе, царь, и о гневе твоем, то далеко сбежит оттуда, в места пустынные и необитаемые, а все золото, о царь, будет в твоих руках. Меня же да пощадит держава твоя, о царь. Ведь я для тебя сильно запугаю всю Русь и князя Дмитрия Ивановича. И еще, царь, молю тебя: мы оба твои рабы, но я обиду великую принял от него, от того Дмитрия. И не только это, о царь: когда он меня обижает, я твоим царским именем грожу ему, — а ему и это нипочем. А еще он мой город Коломну себе забрал. Вот об этом обо всем, царь, прошу тебя!».

Другого вестника послал он быстро к великоумному и велеречивому Ольгерду Литовскому. Впоследствии проявилось, что он глуп, как малый ребенок. И написал послание свое так: «Мудрому и премудрому среди людей Ольгерду Литовскому, великому князю и королю милостивому и преславному, многим землям государю, я, Олег Рязанский, пишу радостное известие! Я знаю, что ты уже давно задумал изгнать московского князя Дмитрия и завладеть Москвой. А сейчас приспело нам время. Известно ли твоей милости — а если нет, то я возвещаю: великий и славный царь царей грозный Мамай идет на его землю. А ты теперь присоединись к нему. Тебе даст он Москву и иные близлежащие города, а мне — Коломну и другие, близкие ко мне: Владимир и Муром. Я послал ему дары, и ты пошли своего посла и какие имеешь дары и напиши ему грамоту, как сам знаешь и без меня».

Ольгерд же, услышав это, обрадовался и очень похвалил друга своего. И сказал он окружающим его панам: «Милые мои великие паны! Слышите, как сильно и крепко любит меня друг мой милый, великий князь Олег Рязанский! Видите, как Олег не захотел один владеть Москвою, но и мне, другу своему, сказал об этом, чтобы и я вместе с ним мог владеть Москвой». Как безумные, они не знали, что говорят. Паны же воскликнули и сказали: «Подобает, государь, вашей м'илости владеть Москвой, а этого разбойника Дмитрия прогнать, а все города разделить между собою, золото же, и серебро, и все узорочье Московской земли передать великому государю Мамаю. И будете безмятежно царствовать».

Услышав такие слова от своих панов, Ольгерд был очень рад и сказал им: «Много вотчин и богатств я вам подарю в земле Московской». И они поклонились ему до земли. И он, почтив посла Олегова великою честью ж дав ему дары многие, отпустил его, сказав: «Скажи милому другу моему, великому князю Олегу Рязанскому, — сейчас, друг мой, называю тебя господином только земли Рязанской, но скоро будем мы государями всей Московской земли, и там я тебя увижу, как дорогого брата. Землю же нашу Московскую мы разделим между собой и будем царствовать там радостно и безмятежно».

О горе безумным этим владетелям, что не разумеют они писания, а ведь сказано в книге псалмов: «Зачем мятутся народы и безумно замышляют тщетное? Цари и князья..». А бог пусть поручит царство тому, кому хочет.

Затем великий князь Ольгерд Литовский быстро отрядил к Мамаю посла своего по имени Бартяш, человека родом из Чешской земли, мудрого мужа. И послал его быстро, дав ему дары бесчисленные, многие и очень дорогие. И послал с ним грамоту такую: «Великому и грозному царю царей, всесветлому царю Мамаю! Ольгерд, литовский князь, твоей милости присяжник, припадая, умоляет тебя. Слышал я, о господин, что хочешь ты наказать улусы свои и московского князя Дмитрия. Из-за этого я и прошу тебя — великую беду сотворил он твоему улуснику Олегу Рязанскому, и мне тоже зло причиняет. Мы оба умоляем тебя, пусть придет власть царства твоего и пусть увидит наше унижение».

Все это они наговаривали на великого князя лживо, а между собой, смеясь, говорили: «Когда услышит Дмжтржй о нашей присяге Мамаю, то убежит в Новгород Великий или на Двину, а мы сядем на Москве и на Коломне. А когда царь придет, мы ему все золото, серебро и узорочье Московской земли вынесем, встретим его и дары перед ним положим. И тогда он, взяв дары, возвратится к себе, а мы княжение московское разделим — часть к Литве, часть к Рязани, а царь нам даст ярлыки, нам и нашим потомкам после нас». Не знали они, что говорили как несмышленые малые дети, будто бы не знали они о силе божией и о господнем замысле. Истинно ведь сказано: «Кто держится добродетели — не может быть без многих врагов».

Князь же великий Дмитрий Иванович, будучи смиренномудрым и стремясь к возвышенному смирению, не подозревал ничего из этих замыслов, о которых говорили ближние его. О таких ближних пророк сказал: «Не замышляй зла на соседа своего, чтобы и тебя не постигла кончина». Давид же ясно сказал в книге псалмов: «Вырыл, выкопал яму, сам попал в нее».

После всего этого пришла грамота от Ольгерда Литовского и от Олега Рязанского к безбожному царю Мамаю, и передали ему дары и послания от этих треклятых царю поднесли. И посмотрел царь Мамай написанное. Он подозревал, что написавшие лгут в этом послании, ж сказал он своим темникам: «Я думаю, что письма эти лживы. Вы слышали — как им оставить князя Дмитржя и отречься от своей веры?». Они же полагали, что письма истинные, и сказали царю: «Ты, царь, царствуй в веках, а мы знаем, что они не лгут. Но они боятся имени твоего грозного. А этот Дмитрий Московский их обошел и обиду им сотворил». Царь же сказал км: «Я думал, что они в едином совокуплении будут против меня, а сейчас между ними разделение. Буду я на Руси навсегда!» И написал тако© послание: «Ольгерду Литовскому и Олегу Рязанскому! Что вы мне писали — хвалю вас, и за присланные дары. Что хотите вотчины русской — одариваю вас ею, но только присягните мне в верности. А сейчас встретьте меня со своими силами, где успеете, и тем вы победите своего врага. А мне ваша помощь не нужна. Если бы я хотел, то своею силою покорил бы древний Иерусалим, как халдейский царь, и на вашей вотчине вами бы управлял. Но моим именем и вашей рукой разбит будет князь московский Дмитрий, и пусть будет грозным имя ваше в ваших странах. А мне, царю, пристойно победить равного себе, и подобает мне царская почесть. Так и скажите своим князьям».

Послы же их возвратились к ним и сказали: «Царь приветствует вас и очень хвалит». А они, скудоумные, обрадовались этому суетному привету, как будто они не знали, что бог дает власть тому, кому захочет.

Не знаю, как это назвать. Если бы они были врагами друг другу между ©обой бы устроили войну. А здесь — одна вера, одно крещение а к безбожному присоединились, вместе хотят преследовать православную веру.

После этого Ольгерд Литовский начал расспрашивать посла своего Бартяша. И сказал Ольгерд послу своему: «Я знаю, что ты муж твердый разумом, и хорошо знаешь воинские порядки, и много царств тебе знакомо. Каков великий царь Мамай? Я думаю, что страшно видеть его величие, и войско его крепко и многочисленно».

Бартяш же сказал ему: «Милостивый государь мой! Если прикажешь, все о нем расскажу по истине. Царь Мамай, господин, и ростом средний человек, и разумом не слишком крепок, и в речи непамятлив, а горд весьма. А воинство его бесчисленное, многое множество, но все, как овцы без пастуха, и заносятся в своей гордости. А если, господин, поднимется против них Дмитрий, князь московский, я думаю, господин он разгонит их». Ольгерд же, услышав эти слова, вдруг вскочил с места, разъярившись, схватил меч в руку, желая убить посла своего Бартяша, и сказал: «Как смеешь ты такие слова говорить про такого великого царя? Ведь ему не может весь свет противостоять!».

Паны его быстро вмешались и удержали Ольгерда и сказали ему:. «Перестань, господин!». Бартяша оттащили от него. И он сказал: «Что ты сердишься? Ты, господин, сам спрашивал меня о нем, и я сказал тебе всю правду про него». Многие же паны ужаснулись сердцем, услышав что сказал о царе Мамае Бартяш — всю истину, что видел и слышал, Ольгерд же князь всей душой стремился к Мамаю. И так же и Олег. О таких писал блаженный Лука евангелист в апостольских беседах: «Жестоковыйные! Люди с необрезанным сердцем и ушами! Вы всегда противитесь духу святому, каменносердечные и косные умом». О них же написано в книге пророческой: «Отсеклись они от своей маслины и приросли к лозе пустынной, горькой и бесплодной».

Олег же заспешил и стал посылать послов к царю Мамаю — пусть он устремится скорее к земле Русской. О таковых пророк сказал: «О неразумие! Пути злых не имеют успеха, а собирают себе осуждение и позор! Пути праведных соединяются». Ныне же этого Олега вторым Святополком назову. Братоубийца, он оставил родных своих и единоверных братьев и присоединился к безбожному царю губить православных людей.

Услышал великий князь Дмитрий Иванович, что идет на него безбожный царь Мамай с огромным войском, непрестанно злобствуя на христианскую веру, подражая безбожному царю Батыю. Князь великий Дмитрий Иванович, весьма опечалившись о нашествии безбожного царя, встал перед образом Спасителя и начал молиться: «Если я, господи, смею молиться, смиренный раб твой, простираю к тебе скорбь мою. На тебя, господи, возложу я печаль мою, ибо ты свидетель, владыко, всему твоему созданию. Не сотвори нам, господи, того, что отцам нашим: ты допустил за грехи наши на род наш христианский и град злого отступника Батыя. До сего времени в нас тот страх и трепет. А сейчас, господи великий, не до конца прогневайся на нас! Я знаю, господи, что из-за меня хочешь погубить землю эту, потому что я согрешил перед тобой больше всех людей. Но сделай мне, господи, как Иезекии: укроти, господи, сердце свирепому!». И сказал он: «На господа надеялся и не погибну!». Выйдя из спальни, скоро послал за братом своим, князем Владимиром Андреевичем, который был в своей вотчине в Боровске, и за всеми своими воеводами местными.

Князь Владимир Андреевич пришел в Москву сразу же. Князь великий, увидев брата своего, князя Владимира Андреевича, прослезился и, взяв его за руку, повел его в комнату и наедине сказал ему: «Слышал ли, брат, что на нас пришла беда — нашествие поганых?». Ответил князь Владимир Андреевич великому князю Дмитрию Ивановичу: «Ты глава всем главам и государь всей земли Русской. Что же ты печалишься об этом? Какова воля господня, так и будет. Больше подойдет головам нашим под мечами погибнуть радостно за веру Христову, и за святые церкви, и за тебя, доброго государя, нежели быть нам в рабстве у злочести-вого этого Мамая. Лучше нам, государь, почетная смерть, нежели позорную жизнь видеть!».

Князь великий Дмитрий Иванович, встав и воздев руки, сказал: «Слава тебе, владыко, господи Иисусе Христе, что брату моему положил ты на сердце умереть за имя твое!». И, обняв за шею брата своего, князя Владимира Андреевича, и любовно поцеловав, сказал: «Златопомазанная голова! Я так сказал тебе, брат, испытывая твое сердце!». И еще сказал: «Говори так людям, пусть утвердится их сердце на подвиг спасения». И, встав, князь великий Дмитрий Иванович взял брата своего, князя Владимира Андреевича, и пошел к преосвященному митрополиту Киприану.

И, придя, сказал: «Знаешь ли, отче, о пришедшей к нам беде — что безбожный царь Мамай идет на нас в неукротимой ярости?». Преосвященный же митрополит сказал великому князю Дмитрию Ивановичу: «Скажи мне, господин, неправ ли ты в чем-нибудь перед ним?». И сказал великий князь Дмитрий Иванович: «Мы, отче, все правильно исполняем по завету наших отцов, и даже более того ему воздали». А преосвященный митрополит сказал великому князю Дмитрию Ивановичу: «Видишь, господин, попущением божиим за наши согрешения идет покорить землю нашу, но вам, православным князьям, следует тех нечестивых успокаивать дарами в четыре раза большими. А если он и после этого не смирится, то господь его смирит, потому что господь гордым противится, а смиренным дает благодать. Так же случилось с Василием Великим в Кесарии: злой Юлиан Отступник, идя войной на персов, хотел разорить его город, он же помолился богу со всеми христианами, и собрали много золота, чтобы Отступника успокоить. А он еще больше разъярился. И послал господь воина своего Меркурия, и тот убил гонителя невидимо. А сейчас возьми золота, сколько имеешь, и пошли ему чтобы воздать ему должное». И князь великий с братом своим ушел от архиепископа и удалился в свои покои.

Потом великий князь стал выбирать из своих придворных, из молодых дружинников. И выбрал юношу, весьма умного, по имени Захария Тютчев.58 И дал он ему двух переводчиков, знающих татарский язык, и много золота послал князь великий с ним к царю. Захария же, дойдя до Рязанской земли, узнал, что Олег Рязанский и Ольгерд Литовский присоединились к Мамаю. И послал Захария тайно к князю великому, сообщая: «Ольгерд Литовский и Олег Рязанский присоединились к Мамаю».

Когда князь великий узнал об этом, расходилось у него сердце и ярости и горести наполнилось, и, встав, он начал молиться: «Господи боже наш, на тебя, любящего правду, надеюсь. Если бы враг мне делал зло подобало бы это терпеть, так как он исконный враг роду христианскому, а ведь это — друзья мои, мои ближние, и так на меня замыслили! Будь судьей, господи, между ними и мной. Я ведь ни одному из них ничего не сделал, только принимал от них честь и дары и то же им воздавал. Но суди, господи, по правде моей, да прекратится злоба нечестивых!».

Встал великий князь и, опять взяв с собой брата своего, князя Владимира Андреевича, снова пошел к преосвященному митрополиту и поведал ему, как Ольгерд Литовский и Олег Рязанский объединились с Мамаем. Преосвященный митрополит сказал ему: «Сам знаешь, господин, князь великий, какую обиду ты им причинил?». Князь же великий прослезился и сказал: «Отче, перед богом я грешен, а перед ними — ни единой черты по закону наших отцов не преступил. Знаешь ведь сам что я доволен своими владениями, а им никакой обиды не сотворил. Не знаю, отчего умножились враги мои». Преосвященный митрополит Ки-приан сказал великому князю: «Просветись весельем, господин великий князь, еын мой! Ты чтишь и понимаешь закон божий: когда творишь правду, люди на тебя не восстанут. Праведен господь и правду любит. Нет тебе другого помощника, кроме господа. А еще сказано: «Окружили меня псы многие, сонм лукавых осадил меня. Но напрасно они стараются, ведь господь мне помощник: призови меня в печали своей, й я избавлю тебя, и ты меня прославишь!». И еще сказано: «Окружили меня враги, но именем господним я им сопротивляюсь». Если, господин, бог хранит человека, весь мир не может его погубить. А если гнев божий падет на человека, может ли весь мир укрыть его от зла? Господь праведен и любит правду. По правоте твоей будет тебе помощник, а от всевидящего ока владыки и от крепкой руки его где кто может укрыться и спастись?».

Князь великий Дмитрий Иванович с братом своим Владимиром Андреевичем и со всеми русскими князьями собрали совет, чтобы устроить крепкое сторожевое охранение. И избрали дружинников крепких весьма из числа мудрых и храбрых вельмож: Родиона Ржевского, Якова Андреевича Усатого, Василия Тупика. И послал князь великий их в сторожевой отряд, и с ними многих витязей. И повелел им постараться добыть языка, чтобы узнать истинные намерения Мамая. И велел им ехать до реки Быстрой Сосны, близ Орды.

Потом князь великий Дмитрий Иванович приказал разослать грамоты по всем городам, повелел всем быть готовыми к войне против безбожных агарян. И собраться всем в день Успения пресвятой богородицы в Коломне.

А тот сторожевой отряд в поле замешкался.

Снова князь великий с братом своим и с боярами решил послать второй сторожевой отряд и повелел им возвратиться поскорее. Послал Климентия Полянина, да Ивана Всеслава, да Григория Судока и многих других с ними. Они же встретили Василия Тупика еще близко от Оки, ведущего языка к великому князю. А тот язык поведал великому князю, что действительно идет царь Мамай на Русь и как обменялись посланиями и соединились с ним Ольгерд Литовский и Олег Рязанский. И не спешит царь, потому что ждет осени.

Великий князь, услышав речи посла, стал молиться: «Владыко, господи Иисусе Христе, сыне безначального отца, сошедший с небес и воплотившийся от девы чистой Марии нашего ради спасения и избавивший нас от рабства у дьявола! Сейчас, владыко пресвятой, посмотри на наше смирение и смири сердце окаянного Мамая! Погуби, господи, всех злоумышляющих против святой веры твоей!». И снова сказал: «Когда придет Захария Тютчев с золотом к царю в Орду, что скажет ему царь?».

Захария пришел в Орду, и схватили его князья-темники и перед царем Мамаем поставили. Захария же велел всё золото, посланное великим князем, перед царем разложить. И сказал Захария: «Государь наш, великий князь Дмитрий Иванович всея Руси, в отечестве своем здравствует, и прислал меня спросить о твоем царском здравии, и сие золото прислал, чтобы оказать тебе царские почести». И увидев много золота, царь

разъярился и еще больше возгордился. Он сбросил башмак с правой ноги и сказал Захарии: «Удостаиваю тебя великой чести — подойди и облобызай упавший с моей ноги башмак, такова наша царская почесть, если хотим кого пожаловать». Захария сделал так, как ему велели. И очень подивился царь красоте и мудрым ответам Захарии. И сказал Захарии безбожный царь Мамай: «Что задумал холоп мой Дмитрий Московский, прислав мне это золото? Не вообразил ли он себя мне равным?». И велел раздать золото казакам: «Возьмите и купите себе кнуты для лошадей». И сказал царь Мамай: «Твое золото, Дмитрий, все будет моим, а землю твою разделю между служащими мне верно, а тебя самого поставлю пасти стада верблюдов». Захария же, исполнившись гнева, сказал царю: «Зачем говоришь это столь великому государю! Бог совершит то, что хочет, а не то, чего ты захочешь!». Стоящие же вокруг князья-темники, выхватив ножи, хотели Захарию зарезать, говоря: «Тауз салтан — как смеешь так говорить!». Царь рассмеялся и велел и пальцем не трогать Захарию. И сказал Захарии: «За твою красоту и премудрость не велел я тебя убить». И снова сказал царь Захарии: «Скажи мне, стар ли Дмитрий, холоп мой? Если он молод, помилую его ради его молодости и возьму к своему двору, пусть он научится обычаям моего царства, а там посажу другого князя». Захария же сказал ему: «О царь, ты высок, но милостив и силен бог христианский!».

И еще сказал царь: «Ты мне нравишься, Захария, ты достоин всегда быть у меня придворным. Служи мне, Захария, я сделаю тебя великим властителем на Руси, ты будешь равен Дмитрию, которому сейчас служишь». Отвечая царю, Захария решил в сердце своем говорить с царем притворно, и сказал: «О царь, не подобает послу, не завершив посольства, к иному царю перебежать. Если хочешь, царь, меня помиловать и сделать себе слугой, повели дать мне грамоты посольские, и я, вернувшись, отдам их великому князю Дмитрию Ивановичу и посольство свое исполню, чтобы род мой был в почтении у людей. И я, царь и тебе буду верен, раз я не обманул первого государя. И тогда я там сложу с себя прежнюю присягу и возвращусь к тебе, царь. Лучше плохо служить у царя, чем хорошо у князя». Эти слова сказал Захария притворно, помышляя, как избавиться из рук царя, а великому князю поведать о царе желая. Царь же, услышав эти речи от Захарии, обрадовался и велел скорее писать грамоту великому князю. И отрядил царь с Захарией четырех князей, почитаемых и весьма любимых Мамаем. Первого князя Козымбаем зовут, это любимый постельник царев, второй — Урай, лучший дьяк царев, третий — Ачищ, конюший царев, четвертый — Индюк, ключник царев, и с ними мелких татар человек с пятьдесят.

Захария же, храня намерения свои в тайне, молился, говоря: «Мати божия пречистая, помяни молитву смиренного раба твоего! Государя нашего великого князя Дмитрия Ивановича, царица, помилуй! Пусть не передумает царь послать тех окаянных со мной на Русь!». Царь повелел грамоту написать великому князю Дмитрию Ивановичу такую: «От восточного и грозного царя, от Большой Орды, от широких полей, от

сильных татар, царь царей Мамай, многих орд государь. Рука моя многими царствами обладает, и десница моя на многих царствах лежит. Холопу нашему Мите Московскому. Указываю тебе: нашими улусами владеешь, а нашему царскому достоинству не пришел поклониться. А теперь знай: сейчас рука моя хочет тебя казнить. Если ты молод, то приди ко мне и поклонись, чтобы я помиловал тебя и вместо тебя прислал князя. А если этого скоро не сделаешь, все города твои вскоре разорю и огню предам, а тебя самого предам великой казни». И отпустил их скоро на Русь. И, отпуская Захарию, царь сказал: «Скорее возвращайся ко мне». И повелел проводить его с честью.

И когда приблизился Захария к реке Оке, а с ним четыре татарина и все татары, кого послал царь на Русь, послал Захария тайно к великому князю вестника, чтобы тот послал им встречу. А татарам Захария сказал: «Уж встретят вас почетно у великого князя!». Они же из-за своей самоуверенности были высокомерны. Князь великий Дмитрий Иванович отрядил скорее навстречу Захарии триста человек от своего двора. И встретили они Захарию на этой стороне реки Оки. А Захария повелел хватать татар и вязать. Татары же завопили: «Обманул нас Захария!». Захария же, взяв грамоту цареву, посланную великому князю, разорвал ее пополам. И, выбрав низкородного татарина, дал ему разодранную царскую грамоту и сказал Захария татарину: «Возвратись ты один и скажи безумному царю своему: „Я не видел человека глупее тебя, а грамоту твою безумную перед светлые очи государя моего, великого князя Дмитрия Ивановича, не принес, а сам прочел ее и, видя твою глупость, посмеялся и разорвал ее. А служить тебе, царь, я рад своим мечом над твоей головой! “». И, так сказав, отпустил татарина к царю. И пришел татарин, и рассказал царю все бывшее, и грамоту разорванную отдал ему. Царь вскочил в ярости и сказал: «Великим обманом обманул меня Захария!». И велел безотлагательно собираться войску своему на Русь.

Захария же пришел в славный город Москву и ударил челом своему государю, великому князю Дмитрию Ивановичу. И всех татар связанных привели. Великий князь был очень рад и дивился великому разуму Захарии. Захария же рассказал великому князю обо всем, что случилось с ним в Орде, как мы раньше писали. И устроил великдй князь пир, радостный п почетный, и многими дарами почтил Захарию.

Утром же пришел к великому князю Захария и сказал: «Государь, великий князь, скорее посылай грамоты по городам и вели воинству собираться, потому что царь Мамай скоро придет». Князь великий слыша, что действительно безбожный ополчился, стал радоваться, утешаясь именем божиим и укрепляя брата своего и всех князей русских. И сказал им: «Братья, князья русские! Мы все — гнездо князя Владимира Киевского, который вывел нас из ужасов язычества, потому что ему открыл господь познать православную веру, как Плакиде Стратилату. А он завещал нам той веры крепко держаться и за нее бороться. Кто пострадает за веру здесь, т0т на том свете получит вечное упокоение. А я, братья, хочу пострадать за веру и умереть за нее». И сказал князь Владимир и все русские князья: «Воистину, государь наш, ты совершаешь заповедь веры и следуешь святому Евангелию. Как пишется в Евангелии: „Кто за имя мое пострадает в мире сем, того я упокою в последний день44. Мы же, господин, готовы сейчас с тобою умереть и головы сложить за святую веру и за твою великую обиду!».

Князь же великий, услышав от брата своего, князя Владимира Андреевича, и от всех русских князей, что они готовы сразиться за веру, послал в те дни много вестников, дал им грамоты, в которых было написано так: «От великого князя Дмитрия Ивановича Московского и всея Руси во все города моей державы, местным князьям и боярам, и всем воеводам, и детям боярским, и всякому вопнскому чину, и безымянным людям, кто бы ни захотел за веру пострадать и мне послужить. Как к вам эта грамота моя придет, чтобы вы тотчас же, днем или ночью, выходили и не дожидались бы второго моего указа и грамот, а собрались бы все незамедлительно в Коломне, на день Успения пресвятой богородицы, а там мы вам назначим каждому полку воеводу. А эту мою грамоту посылайте между собой из города в город, не задерживая ни часа, скорыми гонцами, спешно. Писана на Москве в год 6889 августа в 5 день». И эта грамота была разослана с вестниками по всей земле Русской.

По указу же государя своего, великого князя Дмитрия Ивановича, местные князья, и бояре, и воеводы, и многие другие военные люди прибыли в Москву к великому князю Дмитрию Ивановичу, и ударили ему челом, и все в один голос говорили: «Помоги, господи, намерению нашему пострадать за веру православную и за нашего милостивого государя!».

В то время пришли князья белозерские со многими силами, а ведь известно, что они хорошие полководцы и храбрецы, и хорошо подготовлено было их войско. Пришел князь Федор Семенович, князь Семен Михайлович, князь Андрей Кемский, князь Глеб Каргопольский и Андом-ский. В то же время пришли князья ярославские: князь Роман Прозоровский, князь Лев Курбский, князь Дмитрий Ростовский и с ними многие князья, и бояре, и дети боярские.

Уже, братия, стук стучит и гром гремит во славном городе Москве. Стучит сильная рать великого князя Дмитрия Ивановича Московского, гремят сыны земли Русской золочеными доспехами.

Князь же великий Дмитрий Иванович, взяв с собою брата своего, князя Владимира Андреевича, и всех православных князей, пошел к Живоначальной Троице, к святому отцу Сергию, преподобному старцу. И, придя в монастырь, получил благословение от этой святой обители. И просил его преподобный литургию отслушать. Наступило же воскресенье, а это был день памяти святых мучеников Флора и Лавра. Окончив литургию, просил его преподобный Сергий со всей братией, чтобы он вкусил хлеба монастырского. Великому князю было очень некогда, потому что пришли вестники и возвестили ему, что приближаются татары. И он просил преподобного, чтобы отпустил его. И сказал ему старец: 3амедление это даст тебе успех вдвойне. Предстоит тебе носить венец нетленный, но по прошествии времени, а многим другим венцы плетутся теперь». Князь великий Дмитрий Иванович откушал с ними. А преподобный Сергий в то время повелел освящать воду от мощей святых мучеников Флора и Лавра. Князь же великий скоро от трапезы встал. Преподобный же старец окропил водой святой великого князя и все христолюбивое воинство. И осенил великого князя крестным знамением и сказал; ему: «Иди, господин, ты призвал бога, и бог тебе будет помощник!». И сказал ему тайно: «Победишь противников своих!».

Князь великий прослезился и попросил у него подарка. Тот же сказал: «А что же нужно твоему государеву достоинству?». И сказал ему князь великий: Дай мне, отче, двух воинов от своего полка, и тем ты нам поможешь». Он же сказал: «О ком ты говоришь, господин?». Князь же великий сказал: «О двух братьях». Он сказал: «О Пересвете и брате его Ослябя». Преподобный старец повелел им скорее готовиться, ведь они были знаменитые воины. И они сотворили послушание преподобного Сергия, не отказались, и вместо тленного оружия нетленное взяли: крест Христов, нашитый на схиме. Повелел им преподобный вместо шлема налагать ее на себя. И отдал их в руки великого князя, и сказал: «Вот тебе мои воины, твои избранники». И сказал им святой: «Мир вам, братья мои, потрудитесь, как доблестные воины, Христу». И всему воинству православному дал он мир и благословение и отпустил их. Князь великий развеселился сердцем и никому не поведал того, что сказал ему старец. И пошел в свой город, унося сокровище некрадомое — благословение старца.

Вернувшись в Москву, снова взяв с собой брата своего, князя Владимира Андреевича, пошел к преосвященному Киприану митрополиту и поведал ему, что сказал ему святой старец и как дал благословение ему и всему войску. Архиепископ же повелел ему сохранить это в тайне и никому не рассказывать. И князь великий ушел в свои покои, ведь уже был вечер.

Дивное и страшное зрелище — удивительно видеть и жалостно слышать — как плакали великая Княгиня и многие княгини и боярыни, провожая своих мужей. Кричали, и вопили, и плакали все люди московские — мужчины, и женщины, и дети, сойдясь в город, в церковь святой Богородицы, рыдая, вопя и восклицая: «Помилуй, владычица, государя нашего, великого князя Дмитрия Ивановича, помоги ему против его врагов! Ведь ты, госпожа, творишь, как хочешь. Избавь нас, госпожа, от варварского нашествия». От вопля, рыдания великого и плача казалось, что земля стонет.

Тогда был день четверг, августа 27 день. Князь великий Дмитрий Иванович повелел народу много собрать и, взяв с собой брата своего князя Владимира Андреевича, пошел в церковь святой Богородицы. И стал он перед образом Спасителя, ломая руки и бия себя в грудь, и говорил умиленным сердцем молитву эту, проливая слезы, как источники текут, говоря: «Молю тебя, боже дивный, владыко грозный и сильный! Ты воистину царь славы, помилуй нас, грешных! Когда в печали к тебе прибегаем, к своему владыке и благодетелю, тогда тебе благо помиловать насг ведь твоею созданы мы рукою. Мои прегрешения сокрушили главу мою! Ты, господи, оставляешь нас за наши грехи, но мы к тебе взываем, беря вот это речение: „Не остави нас и не отступи от нас“. Суди, господи, оби-дящих меня, помешай борющимся со мною, возьми меч и щит и стань на помощь мне. Дай мне победу над противниками, пусть и они познают славу твою!». И снова подошел он к образу пречудной царицы богородицы, который написал евангелист Лука при жизни своей, и стал в умилении к пречистому образу взывать, говоря: «О чудотворная царица и богородица! Всего рода человеческого путеводительница! Через тебя, госпожа, мы познали истинного бога, господа нашего Иисуса Христа, воплотившегося и родившегося от тебя. Не отдай же, госпожа, на разорение города этого поганому Мамаю, да не осквернит святых твоих церквей, и моли сына своего, господа нашего, творца и создателя, пусть он даст нам свою помощь, пусть смирит сердце наших врагов, и пусть не будет рука их высока. И свою помощь подай нам, и нетленный свой покров дай нам, пусть мы в него облечемся, чтобы не бояться нам ран. На тебя, владычица, надеемся, что ты будешь молиться сыну своему, ведь мы твои рабы. Ведь ты, госпожа, бога родила, но твои родители, как и мы, внуки Авраамовы. Я знаю, госпожа, что ты поможешь нам против наших врагов, которые тебя не исповедуют, богородица, а мы на твою помощь надеемся, и я иду на подвиг против безбожных печенегов. Да будет тобою умолен сын твой и наш бог!». И снова пошел он к блаженному чудотворцу Петру, и с любовью припал ко гробу святого, и сказал: «О чудотворный святитель! По милости божией ты непрестанно совершаешь чудеса. Сейчас же настало время тебе молиться за нас к общему для всех владыке. Сейчас нам предстоят страшные события — супостаты безбожные на меня, твоего всегдашнего раба, крепко ополчились и на город твой Москву вооружаются. Тебя нам бог явил и последующему нашему роду, тебя он как свечу зажег на свещнице высокой. Тебе подобает о нас молиться, чтобы не пришла на нас рука нечестивых и не погубила нас. Ты наш предводитель и страж, а мы твои рабы и твоя паства».

Кончив молитву, он поклонился архиепископу. Архиепископ благословил его и отпустил, осенив его крестным знамением, и послал быстро все духовенство и клир во Фроловские ворота, и в Никольские, и в Константино-Еленинские с живоносными крестами и с чудотворными иконами — чтобы каждый воин был благословлен.

Князь же великий Дмитрий Иванович с братом своим князем Владимиром Андреевичем пошли в церковь небесного воеводы архистратига Михаила, поклонились земным поклоном святому образу и приступили ко гробам православных князей, прародителей своих, и сказали: «Хранители истины, поборники православия! Если вы имеете дерзновение к богу, молите его о нашем горе, потому что великое нашествие угрожает нам и чадам нашим. Теперь подвизайтесь вместе с нами!». И, сказав так, вы шли из церкви.

Княгиня же великая Евдокия, и княгиня князя Владимира, и княгини других православных князей, с воеводскими женами тут стоят, и

многое множество народа, мужья и жены, их провожающие, в слезах и в воплях сердец своих не могущие слова сказать. Княгиня великая Евдокия прощальное лобзание дала великому князю. Князь великий сам едва удержался от слез, но не дал себе заплакать — ради народа и, горько плача в сердце своем, но утешая великую княгиню, сказал: «Когда с нами бог наш — кто против нас!». И прочие княгини и боярыни также облобызали князей и бояр и возвратились вместе с великой княгиней.

А князь великий вступил в свое золотое стремя, сел на своего лучшего коня. Солнце на востоке ясно сияет ему и путь ему указывает. И вот тогда, как соколы с золотых колодок слетали, так из каменного города Москвы выехали князья белозерские, особо своим полком. Прекрасное зрелище — предстояло им защитить лебединую стаю.

Князь великий Дмитрий Иванович послал брата своего Владимира Андреевича дорогой на Брашево, то есть Деревенскою, а сам князь великий пошел на Котел. Спереди ему солнце приятно греет, а за ним ветерок кроткий веет. Они потому разделились с братом своим, что не уместиться им было на одной дороге.

Княгиня же великая Евдокия со своей снохой и со всеми княгинями и с воеводскими женами взошла в златоверхий терем свой на берегу и села на рундуке под южными окнами. И вот в последний раз видит она великого князя. А слезы у нее льются, как речная быстрина. Бьет она руками себя в грудь и говорит: «Господи боже великий, посмотри на меня грешную и смиренную, удостой меня снова увидеть государя моего, славнейшего среди людей, великого князя Дмитрия Ивановича. Дай же ему, господи, помощь от крепкой твоей руки победить противника и не сделай, господи, так, как было несколько лет назад, когда была битва на Калках между христианами и язычниками. От такого спаси нас и помилуй! Не дай, господи, погибнуть нам и остальным христианам, да славится имя твое святое! И от Калкской битвы до Мамаева побоища лет 160. И с тех пор Русская земля скорбит. И ни на кого у нас нет надежды, только на всевидящего бога. А я имею двух отпрысков еще малых — Василия и Юрия. Если поразит их жар и солнце с юга, или ветер повеет на них, с запада на обоих, стерпят ли они? Что я сделаю? Дождаться бы им, господи, отца их в добром здоровье, и тогда земля их спасется, и они будут царствовать вовеки!».

Князь великий взял с собою десять мужей из сурожан, то есть купцов, чтобы они были свидетелями. Если что-то случится и господь бог поможет, то они расскажут в дальних странах, ведь они известные путешественники: первый — Василий Капица, второй — Сидор Алферев, третий — Константин Болк, четвертый — Козьма Ковыря, пятый — Семен Антонов, шестой — Михаил Саларев, седьмой — Тимофей Весяков, восьмой — Дмитрий Черный, девятый — Иван Ших, десятый — Дмитрий Сараев.

Завеяли тогда ветры по великой дороге широкой, и поднялись тогда великие князья, а за ними русские князья, и бояре, и дети боярские, идут

поспешно, как будто для того, чтобы медовые чары пить, вкушать виноградных гроздий, хотят добыть чести и славного имени. Завеял ветер великий, а в нем громы немалые. Стук стучит, гром гремит на ранней заре: князь Владимир через реку перевозится на красном перевозе в Боровске.

Князь великий пришел в Коломну в субботу, на память святого отца Моисея Мурина. А тут уже были многие ратники и воеводы и встретили великого князя на речке Сиверке. Епископ же Евфимий встретил его в городских воротах с живоносными крестами и со всем клиром, и осенил его крестом, и молитву сотворил: «Спаси, боже, люди твоя», и вошли они в церковь. И тут князь великий многих князей и воевод позвал к себе вкусить с ним хлеба. Но, оставив это, на прежнее возвратимся.

Тогда был Великий Новгород независим, не было над ним государя, когда произошла победа Донская. Новгородцы тогда владели сами собой. Воинства же тогда отборного и опытного было восемьдесят тысяч, и с многими странами жили они в мире благодаря своей храбрости. Много раз бывало, что приходили на них немцы и литва на их окраины, желая завоевать землю их, а они, выйдя против них, их побивали и с позором прогоняли. Сами новгородцы жили в великой славе, много богатства накопили. Окормлялись они святой Софией, Премудростью Божией, и заступлением пресвятой борогодицы, и молитвами угодника божьего Варлаама чудотворца, бывшего игуменом в монастыре святого Спаса на Хутыни, и архиепископа Великого Новгорода и Пскова Евфимия.

Послушайте вот что, братья. Когда пришли из степи вестники к великому князю Дмитрию Ивановичу, что поганый царь Мамай идет покорить землю Русскую с огромным войском, и услышал великий князь, что Ольгерд Литовский и Олег Рязанский присоединились к Мамаю, князь великий тогда сильно опечалился, и все государство Московское пришло в смятение от внезапного нашествия. Князь великий Дмитрий Иванович возложил на господа печаль свою, и отверг от себя всякую сердечную скорбь, и велел всему своему войску собираться, желая вскоре выйти навстречу безбожному Мамаю и пострадать за веру христианскую, чтобы тот не успел покорить землю Русскую. Тогда были в Москве купцы новгородские с товаром — Микула Новгородец, Иван Васильев Усатый, Дмитрий Ключков, и иные многие купцы были там для торговли. И, услышав обо всем, что случилось в Москве, о нашествии безбожников, возвратились в Новгород Великий и придя рассказали посадникам все, что слышали и видели в Москве, и о великой скорби князя великого Дмитрия Ивановича. Услышав все это от своих купцов про великого князя Дмитрия Ивановича, новгородские посадники огорчились и пошли к епископу своему Евфимию, поклонились ему в землю и сказали ему: «Знаешь ли, господин, отче честный, как ополчились на великого князя Дмитрия Ивановича Московского и на все православное христианство? Как царь Мамай идет покорить землю Русскую, и веру православную осквернить, и церкви божии разорить? И эти безумцы, князья Ольгерд Литовский и Олег Рязанский, присоединились к Мамаю в гонении на веру христианскую. Мы же, господин, отче, слышали от своих купцов, которые были в Москве и сейчас пришли и возвестили нам это».

Услышал архиепископ новгородский Евфимий, что великое гонение начинается против христиан, возмутился сердцем и упал ниц перед святым образом пресвятой богородицы и сказал: «Всемирная владычица! Чудная богородица, милостивая и премилостивая владычица! Чистая дева непорочная, мать Христа бога нашего, припади и умоли сына своего и бога нашего Иисуса Христа. Пусть смирит он сердце сего льва свирепого, поганого Мамая, хотящего осквернить пресвятое имя твое богоне-вестное, и святые твои храмы разорить, и род христианский искоренить. Помоги, господи, великому князю против поганого Мамая и возвыси, господи, десницу христианскую!». И, восстав от молитвы, святитель сказал посадникам: «Зачем вы пришли ко мне?». Они же сказали: «Господин, святой отец, пришли мы к тебе, чтобы ты благословил нас принять священный венец смертный. С сынами русскими Московской земли хотим, господин, пострадать в одном и том же месте за имя Христово».

Архиепископ же прослезился и сказал: «Благословен бог, что дал такую благодать в сердца ваши! Идите, повелите собираться народу, и что скажет народ — захочет ли сражаться против поганых или нет». Посадники новгородские, взойдя на ступени, велели звонить в вечевой колокол и повелели по всем улицам на конях ездить и звать на вече — надо решать государственное дело. И сошлось многое множество народу на вече. Посадники же сообщили святителю, что собрался народ. Архиепископ же, сев в сани, приехал на собрание и, встав на ступени, приказал призвать народ к молчанию. Посадники послали глашатаев многих к народу, чтобы установить молчание. Архиепископ же сказал громким голосом: «Мужи Великого Новгорода, от мала до велика! Слышите ли, сыны мои, какое бедствие пришло на веру христианскую — что поганый царь Мамай идет на землю Русскую, на великого князя Дмитрия Ивановича, и хочет он веру христианскую осквернить, и святые церкви разорить, и род христианский искоренить. Князь же великий Дмитрий Иванович помощью божией вооружился против поганых и хочет добровольно за Христову веру пострадать. Прошу вас, дети мои, и вы с ним пойдите на подвиг за веру христианскую, чтобы заслужить вместе с ними жизнь вечную».

Услышав это, новгородцы вскричали многими голосами и поклонились архиепископу до земли, говоря: «Святой, честный отче, ты глава нам всем, ты наш учитель, ты пастырь добрый словесным овцам. Мы все готовы по слову твоему и благословению, святый отче, погибнуть за веру христианскую, головы свои сложить за Христа. И не можем мы, господин, оставить великого князя Дмитрия Ивановича в предстоящей такой великой беде одного. Если, господин, князь великий спасен будет от нашествия безбожников, то и мы без печали будем. А если великий князь будет разбит, то и мы не уцелеем. Дай же нам, господин, отче, сегодня собраться, а завтра будем готовы идти на путь спасения, на помощь великому князю Дмитрию Ивановичу, против безбожного Мамая». Затем архиепископ, благословив их, удалился в свою келью. Посадники новгородские, поклонившись архиепископу, пошли и начали выбирать из вельмож своих воевод крепких. Избрали шесть воевод храбрых и мудрых весьма и опытных в бою: первого — великого посадника Ивана Васильевича, второго — сына его Андрея Волосатого, третьего — Фому Михайловича Красного, четвертого — Дмитрия Даниловича Заверяжского, пятого — пана Михаила Львовича, шестого — Юрия Захарьевича Хромого.

С ними отрядили отборного войска сорок тысяч и велели им: «Утром, когда услышите колокол вечевой, все готовы будьте на дворище святого Николы».

Архиепископ Евфимий, назавтра рано встав, повелел после заутрени святить воду с мощей святых многих. И уже был первый час дня. И повелел звонить в колокол, чтобы собрать войско. И съехалось все войско. И велел владыка многим попам и диаконам кропить святой водой все войско. А сам святитель, взойдя на ступени, возгласил: «Послушайте меня, чада мои, преклоните уши ваших сердец. Ныне, чада, вы пойдете путем спасения, и пусть ни один из вас не прячет лица своего перед погаными, не покажет спину, от них убегая, умрите все одной смертью, чтобы достичь вечной жизни у Христа бога нашего». И все войско, как едиными устами, отвечало: «Один нам есть свидетель, отче, — бог, что мы все готовы головы свои сложить за веру православную и за святые божии церкви». И святитель, воздев руки горе, благословил их и сказал: «Слава тебе, Христе, святый царю, что вложил ты этим людям доброе намерение в сердца их!». И сказал им: «Бог да будет вам вождем, чада мои!». И освятил их, и, взяв крест честной, осенил им всех воевод и всех воинов, и также велел попам осенять крестом, и отпустил их, и сказал: «Идите, чада мои милые, не медлите — да не лишитесь жизни вечной!». И они, сев на коней своих, наполнились ратного духа и выступили — как златокрылые орлы по воздуху парят, стремясь навстречу утренней заре, так и они быстро идут и говорят про себя: «Дай нам бог скорее увидеть любимого нами великого князя Дмитрия Ивановича Московского в радости».

А когда они приблизились к Москве, сообщили им, что великий князь Дмитрий Иванович вчера ушел в Коломну. И они поспешно послали вестника своего прихода к великому князю, а сами скорее пошли в Коломну. Вестники прибыли в Коломну в воскресный день в самую заутреню. Князь великий тогда был у заутрени. И пришли, и возвестили великому князю: «Пришли вестники, государь, от новгородцев, и говорят, что идут к тебе на помощь шесть воевод, а с ними сорок тысяч избранного войска новгородского». Князь же великий призвал вестников к себе, желая слышать от них истину. И поставили перед ним вестников. Они сказали ему то же самое. Князь великий вопросил: «Отсюда далеко ли воеводы ваши?». Вестники же сказали, что пять поприщ. Князь великий прослезился и сказал: «Боже всехвальный, боже милостивый, боже чудный, как неожиданно подаешь ты помощь!». Он был очень рад и послал многих витязей навстречу им.

И, придя, они встали близ города на поле. Но чудно было войско их — оно было более чем достаточно снабжено конями, и одеждой, и доспехами, и много золота и жемчуга было на одеждах их и на седлах. И повелел великий князь воеводам их и старшим витязям идти к нему. И они придя, поклонились государю. Великий князь с любовью их принял и звал к себе на хлеб-соль. И многих от войска их повелел звать. И устроил он пир великий, радостный и почетный. И послал вестников об этом к святому митрополиту Киприану и к великой княгине. И они, услышав об этом, в радости прославили бога.

На следующий день повелел великий князь Дмитрий Иванович всем воеводам на поле выехать к Девичьему и всем людям собраться. Когда1 всходило солнце, начали звуки ратных труб гласить, и барабаны бьют, и развернутые флаги шумят у сада Панфилова. Сыны русские выступили на коломенские поля. Новгородские же полки встали отдельно, потому что было не вместиться. Великий князь Дмитрий Иванович выехал с братом своим, князем Владимиром Андреевичем, и увидел, как много людей, и обрадовался. Приехал к полкам новгородским и, увидев их, подивился — прекрасно было видеть их устроение и готовность к бою. Князь великий назначил каждому полку воеводу.

Себе в полк он взял князей белозерских, а брату своему дал ярославских. В полк правой руки назначил брата своего, а в полк левой руки — новгородских посадников. В передовой полк назначил князя Льва Друч-ского, Дмитрия Всеволожа и Владимира, брата его. Коломенского полка воевода — Микула Васильевич, владимирский и юрьевский воевода — Тимофей Волуевич, костромской же воевода — Иван Родионович, пере-славский воевода — Андрей Серкизович. У князя Владимира воеводы — Данило Белоус, Константинович, князь Федор Елецкий, князь Юрий Мещерский, князь Андрей Муромский — и те пришли со своими полками.

Князь великий повелел передовым полкам переходить через реку Оку и заповедал каждому полку: «Если кто пойдет по земле Рязанской, пусть никто не прикоснется ни к единому волосу». И сам князь великий, взяв благословение от епископа Евфимия Коломенского, перешел реку и тут послал третий сторожевой отряд, избранных витязей, и повелел им увидеть татарские сторожевые отряды. Послал он Семена Мелика, Игнатия Крену, Фому Тынину, Петра Горского, Карпа Алексина, Петрушу Чири-кова и иных много с ним известных воинов.

И сказал князь великий брату своему князю Владимиру: «Поспешим, брат, против безбожных этих, никогда не спрячем лица своего перед их наглостью. А если смерть нам приключится, то это нам не смерть — а жизнь!». И шли они своим путем, призывая сродников своих на помощь, святых мучеников Бориса и Глеба.

Услышал Олег Рязанский, что великий князь Дмитрий Иванович, собрав много воинов, идет против безбожного царя, и более всего вооружен он твердою верою в бога, уповая во всем на вседержителя бога. И стал Олег переходить с места на место и говорить единомышленникам своим: «Трудно понять внезапных событий голос и слово. Если бы можно было послать к многоразумному Ольгерду Литовскому! Раз получилось

не так, как мы задумали, что теперь придумать? Но путь к нему прегражден». И сказал он: «Кроме того, он не наш. Я и раньше чувствовал, что русскому князю не следует против восточного царя выступать. А теперь что вы думаете?. Откуда ему пришла помощь — он против нас троих вооружился?».

И ответили ему ближние его, говоря: «Мы слышали, князь, нам сказали об этом пятнадцать дней тому назад, но мы стыдились тебе рассказать. Говорят, что в его вотчине есть монах игумен Сергий, и он весьма прозорлив. Это он вооружил великого князя и дал ему помощников из своих монахов. А еще говорят, что пришли к нему на помощь новгородцы со многими своими силами, а войско их, говорят, весьма прекрасно и храбро». Услышав об этом, Олег еще больше испугался и разъярился на своих бояр: «Зачем вы не сказали мне этого раньше? Я бы пошел и умолил нечестивого царя, чтобы никакого зла не сотворилось. Горе мне, погубил я ум свой. Но не я один оскудел умом, но и Ольгерд Литовский, хоть он и умнее меня, тоже не больше меня понял. Но с меня больше спросится: он ведь сторонник Петра Гугнивого, а я истинный закон знаю. Чего ради я соблазнился? Это обо мне сказано: „Если раб согрешит против воли господина своего, будет сильно бит“. А сейчас что мне делать, какому слуху верить? Если предамся великому князю, он меня не примет: он знает о моей измене. Если же присоединюсь к Мамаю, то воистину буду гонителем христианской веры. Как Святополка, земля меня живым поглотит. И не только княжение свое потеряю, но и вечной жизни лишусь. Если господь за них, то кто против них! Еще и молитва прозорливого монаха за них всегда. Если ни одному из них не помогу, то все равно впредь от них обоих житья мне не будет: кому господь поможет, с тем и я буду».

Ольгерд же, по прежнему договору, собрал много литвы, варягов и жмуди и пошел на помощь Мамаю. Пришел Ольгерд к Одоеву и узнал, что князь Олег испугался и не сдвинулся с места. И стал он размышлять о своих суетных замыслах. И увидел, что их союз распался и договоры разрушены, стал он злиться и сказал в ярости: «Если человек потеряет собственный разум, плохо чужим умом жить. Никогда такого не было, чтобы Рязань Литву учила. А сейчас он нас сбил с толку да и сам погиб. Покамест побудем здесь, пока не услышим о победе московского князя Дмитрия».

В то время услышали князь Андрей Ольгердович Полоцкий и князь Дмитрий Ольгердович Брянский про великое нашествие на великого князя Дмитрия Ивановича Московского безбожного Мамая. И сказал себе князь Андрей: «Пойдем к нему на помощь». Были они отцом своим ненавидимы, но зато богом любимы, и приняли крещение через свою мачеху, княгиню Анну. Были они подобны доброплодному колосу, подавляемому тернием, — жили посреди нечестия и не могли плод достойный принести.

И вскоре князь Андрей послал тайно к брату своему князю Дмитрию грамотку, в которой говорилось: «Ты ведь знаешь, брат мой возлюбленный, что отец наш прогнал нас от себя. Зато отец небесный принял нас и дал нам закон свой, чтобы мы следовали ему, и избавил нас от пустой суетности ради дела. Чем же мы воздадим ему на такое ожидание? Совершим подвиг. Сейчас настало время для достойного подвига — Христову последователю, предводителю христиан, великому князю Дмитрию Ивановичу Московскому беда грозит от поганых измаильтян, а еще и отец наш против него воюет, и Олег Рязанский заодно с ними. Нам же подобает пророчество выполнить:.„Братья, в бедах будьте помощниками4. Нет сомнения, что подобает нам отцу противиться — ведь евангелист Лука сказал нам Спасителя нашего слова: „Преданы будете родителями на смерть, убьют вас за имя мое, но претерпевший до конца спасется и получит жизнь вечную". Исторгнемся, братья, из подавляющего нае терния и прирастим себя к истинному плодовитому винограду, возделанному рукою Христа. А сейчас, братья, пойдем на подвиг — не ради земной жизни, а ради небесной почести, которую уготовал бог творящим его волю».

И пришли вестники к князю Дмитрию Ольгердовичу и дали ему послание от князя Андрея, брата его. Он же прочел послание и стал радоваться, и плакать от радости, и сказал: «Господи, владыко человеколюбче. дай рабам твоим исполнить свое намерение! Через это начнем мы подвиг добрый, который ты открыл брату моему старшему». И сказал он вестникам так: «Скажите брату моему, князю Андрею: „Я готов, брат, пойти с тобой ныне, и по твоему приказанию, господин мой, все мое войско со мной. По божию промыслу, брат, мы объединились, и не ради этого а из-за предстоящей мне войны с дунайскими варягами. Ныне же, брат я к этому пришел, и привел меня к этому бог. Сейчас, господин, пришли ко мне скупщики меда из Северской земли и говорят они, господин, что великий князь уже на Дону. Он там хочет быть и ждать злых сыроядцев. И нам предстоит путь в Северскую землю, и там соединиться нам с ним чтобы утаиться нам от отца нашего, чтобы он не наложил на нас позорного запрета44».

Через несколько дней радостно встретились два брата, как некогда Иосиф с Вениамином, поцеловались с любовью. Сошлись они со всеми своими силами. Жители Северской земли, видя это, обрадовались. Кпязь Андрей и князь Дмитрий Ольгердовичи видели у себя множество людей, в вооружении духа, как отборные полки для сопротивления. Прибыли они на Дон вскоре, приехали они к великому князю Дмитрию Ивановичу на этой стороне Дона, на месте, называемом Березуй, и тут соединились с великим князем Дмитрием Ивановичем Московским.

Князь же великий Дмитрий Иванович с братом своим Владимиром Андреевичем обрадовались радостью великою и подивились силе божией: может ли так быть, чтобы дети оставили отца и обманули его? Но господь послал их и укрепил их идти этим путем и пострадать за имя его святое. Так же и волхвы когда-то обманули царя Ирода. И сказал им великий князь: «Вы, братья мои милые, пришли к нам на помощь, наставляемы богом. Я бы хотел, чтобы вы были моими родными братьями. Вы хотите зместе с нами послужить единому небесному царю и за имя его святое вместе с нами пострадать». И многими дарами почтил их, и любовно поцеловал, и обилы о одарил, и великой честью почтил, и путем спасения пошли они вместе.

И шли они путем этим, радуясь силе святого духа и великой милости божией, оказавшей им неожиданную помощь; земное все они уже отвергли и ожидали для себя небесного приобщения, бессмертия на века. И сказал им великий князь, когда они были в пути: «Братья мои милые, понимаете ли вы, чего ради пришли вы сюда ко мне? Не господь ли послал вас путем своим? Воистину вы последователи праотца нашего Авраама, который быстро помог Лоту, п доблестного великого князя Ярослава, который отомстил обиду брату своему».

Вскоре же великий князь послал в Москву вестников к преосвященному митрополиту Киприану и к великой княгине своей Евдокии с грамотами: «Князья Ольгердовичи пришли ко мне на помощь со многими силами, а отца своего оставили». Скоро вестники пришли в Москву и подали грамоты. Преосвященный митрополит, это услышав, встал перед образом господним и, прослезившись, молитву сотворил: «Господи владыко человеколюбче, как враждебные нам ветры утихают!». И пошел в соборную церковь, и послал в обитель Живоначальной Троицы к преподобному отцу Сергию, и во все обители земли Русской, и во все церкви, и повелел молитвы творить день и ночь сорок дней ко вседержителю богу и к пречистой его матери, уповая, что бог услышит их молитвы и подаст милость свою и руку помощи великому князю Дмитрию Ивановичу против безбожного Мамая. А великая княгиня Евдокия, услышав о таком великом милосердии божьем, возрадовалась радостью великою, и в радости много слез пролила перед образом Спасителя, и сказала: «Слава тебе, Христе боже наш, что ты помогаешь и милуешь раба своего, моего государя князя Дмитрия Ивановича, и что мы можем воздать твоему благо-утробию за твою премногую щедрую милость к рабам твоим». И стала много милостыни творить убогим, и щедро подавать нуждающимся, и осужденных из всех темниц выпускать, чтобы все вместе молили бога о здравии великого князя Дмитрия Ивановича. А сама непрестанно ходила в церковь божию, день и ночь непрестанно молилась богу и пречистой его матери со слезами: «Удостой меня радости видеть славнейшего среди людей, моего государя, великого князя Дмитрия Ивановича». Но оставим это и на прежнее возвратпмся.

Когда великий князь был на месте, называемом Березуй, что за двадцать три поприща до Дона, настал пятый день месяца сентября, память святого пророка Захарии и память родственника великого князя — убиение великого князя Глеба Владимировича. И приехали на Дон, и встали на Дону. В это время приехали из сторожевого отряда великого князя Петр Горский и Карп Алексин и привели языка знатного из сановитых бояр. Тот язык сообщил, что царь уже на Кузьмине гати. «Не спешит из-за того, что ожидает Ольгерда Литовского и Олега Рязанского, а о твоих сборах царь не знает и встречи с тобой не ожидает, согласно написанным к нему грамотам Олега. Через три дня он будет на Дону». Князь великий спросил его о войске. Он же сказал: «Его никто не может исчесть».

Князь великий Дмитрий Иванович стал советоваться с братом своим, князем Владимиром, и с новонареченными братьями, с литовскими князьями: «Здесь ли останемся или переберемся через Дон?». И сказали ему Ольгердовичи: «Если хочешь крепкого войска, то вели переправляться через Дон — тогда не будет ни одного, кто бы думал об отступлении. А сообщению о великой его силе не следует верить, ведь бог не в силе, а в правде. Ярослав переехал реку — и Святополка победил, прадед твой, великий князь Александр, Неву-реку перешел — короля победил. Ты же призвал бога, так и подобает поступать. Если победим, то все спасемся, если умрем, то все общую смерть примем — от князей до простых людей. И тебе, великому государю, следует уже оставить смирение, а говорить отважными словами и теми словами крепить войско ваше. Мы же видим, какое множество избранных витязей в войске твоем».

Князь великий повелел войску своему через Дон перевозиться. Воины торопятся, потому что приближаются татары. Многие сыны русские возрадовались радостью великой, предвкушая подвиг, о котором они на Руси мечтали.

За много дней сошлось на место это много волков, воя все ночи непрестанно, и гроза великая была. У храбрецов в полках сердце укрепляется, у молодых — успокаивается. И многие вороны собрались необычно, не умолкают, каркая, галицы же свою речь говорят. Вороны грают, как будто горы трясутся, и много орлов от устья Дона прилетело и тут кричат, ожидая дня грозного, богом назначенного, когда падет множество мертвых, и будет человеческое кровопролитие, как морская вода. От такого ужаса и от великой грозы деревья склонялись и трава стелилась. Многие с обеих сторон уныли, видя смерть перед собою.

И стали поганые постыдно сокрушаться о конце своей жизни, потому что, когда умирает нечестивый, память о нем погибает с шумом. А православные люди еще больше просветились, радуясь в ожидании совершения обетования и прекрасных венцов, о которых говорил преподобный старец.

Вестники торопят — приближаются поганые стремительно. И был уже шестой час, когда прибежал Семен Мелик с дружиной своею. За ними гнались многие татары. Так нагло гнались, что даже увидели полки наши. И, возвратившись, поведали они царю, что князья русские при Доне вооружились. По божьему промыслу они видели много людей, а царю сказали, что вчетверо больше людей видели. И он, нечестивый царь, разожженный дьяволом, видя свою погибель, крикнул, глас испустив: «Такова моя сила, что если этого не одолею, как мне вернуться восвояси!». И велел всем скорее вооружаться.

А Семен Мелик поведал великому князю: «Гусин брод перешел уже Мамай, вас разделяет одна ночь, наутро он перейдет Непрядву. Тебе, великий князь, следует сейчас немедленно вооружаться, чтобы не опередили тебя татары».

Начал князь великий Дмитрий Иванович с братом, князем Владимиром Андреевичем, и с литовскими князьями Андреем и Дмитрием Ольгер-довичами от шестого часа полки расставлять. Один воевода некий пришел с литовскими князьями, Дмитрий Боброк, родом из Волынской земли. Они хорошо расставили полки — кому где подобает стоять.

Великий князь Дмитрий Иванович, взяв с собой брата своего князя Владимира и литовских князей и всех князей и воевод, выехал на место высокое, и видели они святой образ, изображенный на христианских знаменах, и как бы какие-то светильники светились. Шумят развернутые знамена, простирающиеся, как облака, трепещут тихо, хотят рассказать, а образа на знаменах русских как живые колышутся, будучи на плащаницах изображены, и доспехп русские, как вода, колебались, и шеломы на головах их с золотом, как утренняя роса в ясную погоду, светятся, и яловцы их шлемов, как пламя, пышут.

Горестно видеть, жалостно зреть таковых русских князей и удалых детей боярских собрание и построение такое. И все они равно, и единодушно, желая друг за друга умереть, и единогласно говорили: «Боже святый, посмотри на нас и даруй православному князю нашему победу, как Константину, и покори под ноги его врага Амалика, как некогда кроткому Давиду!». Удивились этому литовские князья и сказали себе: «Никак не могло быть такого войска при нас, ни после нас. Подобно македонскому войску, мужеством Гедеоновым господь своею силою вооружил их».

Князь великий, увидев полки свои правильно построенные, сошел с коня, пал на колени на ковыле зеленом, лицом к великому полку, к черному знамени, на котором изображен образ владыки, Спасителя нашего Иисуса Христа, из глубины сердца начал звать велегласно: «О владыко вседержителю, посмотри всевидящим оком на своих людей, которые сотворены твоею десницею и твоею кровью искуплены от рабства у дьявола! Услышь, господи, глас молитвы моей, обрати лице твое против нечестивых, которые творят зло рабам твоим. Молюсь образу твоему святому, и пречистой твоей матери, и твердому и необоримому молитвеннику к тебе о нас, русскому святителю Петру, на его молитву надеемся и призываем имя твое святое >ч

Князь великий сел на коня своего лучшего и стал по полкам ездить вместе с братом своим князем Владимиром и новонареченной братией, с литовскими князьями Андреем и Дмитрием Ольгердовичами, и с другими князьями и воеводами. Каждому полку он говорил своими устами: «Братья мои милые, сыны христианские, от мала до велика! Ночь пришла, и день грозный приближается. А мы, братья, идем на подвиг! Силен бог в битвах! И здесь будьте каждый на своем месте — завтра некогда будет готовиться, уже ведь гости наши близко на реке Непрядве. Утром мы выпьем из круговой чаши, которой вы, друзья мои,'жаждали еще по пути сюда. Уповайте на господа живого, да мир вам будет, братья! Утром они не замедлят пойти на нас».

Князь великий Дмитрий Иванович послал брата своего князя Владимира вверх по Дону в дубраву, дав ему витязей из своего двора, чтобы полк его в дубраве спрятался. Еще послал с ним известного того воеводу Дмитрия Волынского. Перед живоносным праздником Рождества пресвятой богородицы осень была тогда долгая, дни еще по-летнему сияли, и теплота была и тихость. В ту ночь туманы от росы поднялись. Воистину сказано: «Ночь несветла неверным, а верным светла была».

Пришел Дмитрий Волынец и сказал великому князю и брату его Владимиру тайно: «Выедите из полков своих, чтобы я сказал вам примету свою». Уже была глубокая ночь, и заря угасла. Дмитрий Волынец, сев на коня, взял с собой только одних князей. И выехали они на поле Куликово, и, встав посреди обоих полков, своих и татарских, сказал им Волынец: «Слушайте со стороны татарских полков». И слышали они: стук великий, и клекот, и звук труб трубящих, а сзади их волки сильно воют, а справа орлы клекчут, и трепет птичий весьма велик. А напротив их вороны— как будто горы трясутся, по реке же Непрядве гуси-лебеди крылами плещут, необычным образом предвещают беду. И сказал Волынец великим князьям: «Слышите ли вы что-нибудь?». А они сказали: «Мы слышим, что гроза велика, брат». И сказал Волынец великим князьям: «Повернитесь к русским полкам и послушайте, что там». И была тишина великая. И сказал Волынец: «Что слышали?». Они же сказали ему: «Ничего не слышали, только видели, что с их стороны от множества огней зори занимаются». И сказал Волынец великому князю: «Оставь, господин». Волынец же сказал: «Это хорошее предзнаменование. Призывай бога неоскудною верою». И сказал Волынец: «Есть у меня еще примета». И, сойдя с коня, припал он правым ухом, приник к земле и лежал долгое время, и встал, и вдруг поник. И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Что такое, брат?». Он же не хотел говорить. Князь великий принудил его, и он сказал: «Одна примета тебе на благо, а другая — скорбная». Волынец сказал: «Слышал я, господин, что земля надвое плакала: одна сторона варварским языком о своих детях отчаянно вопила. Другая сторона, как некая девица, тихо и жалобно плакала, как будто кто-то на свирели свистел плачевным голосом. Я множество тех примет испробовал. Поэтому я надеюсь на бога — помощью святых мучеников Бориса и Глеба, ваших родственников, я предвижу, ты победишь поганых. Но много христиан погибнет».

Услышав это, великий князь горько заплакал и сказал: «Не будет победы силе». Волынец же сказал: «Не следует, государь, говорить об этом в полках, вели только богу молиться и святых его призывать, и рано утром вели садиться на коней, и каждому воину вели вооружиться крестом, потому что он — непобедимое оружие против врагов».

В ту же ночь некий человек по имени Фома Хацыбеев, разбойник, был поставлен великим князем в сторожевой отряд на реке на Чюре Михайлове. Благодаря своему мужеству, стоял он на крепком охранении от татар. Бог укрепил его веру и дал ему увидеть великое видение в ту ночь. На высоте видел он облако огромное. И пришел некий полк очень

большой от востока. А с южной стороны пришли два юноши светлых, их светлые лица сияли как солнце, а в руках у них были острые мечи. И сказали два юноши полководцам татарским: «Кто вам повелел отечество наше губить, которое нам даровал господь?». И стали их рубить. И ни один из них не избег. С той поры человек этот стал веровать и соблюдать целомудрие. И рассказал он свое видение только одному великому князю. Тот же сказал: «Не говори никому». А сам он, великий князь, воздев руки к небу, стал плакать и так говорить: «Господи человеко-любче, молитвами святых мучеников Бориса и Глеба помоги мне, как Моисею, как Давиду на Голиафа, как первому Ярославу на Свято-полка, и прадеду моему, великому князю Александру, на похваляющегося римского короля, который хотел его погубить. Не по грехам моим воздай мне, господи, ниспошли милость свою и просвети нас благоутро-бием своим. Не дай рабов своих на поругание врагам нашим, да не порадуются враги наши, да не начнут поносить христиан: мол, где бог их, на которого они уповали. Помоги, господи, христианам, которые возглашают имя твое!».

Настало время — месяца сентября в 8 день — великого праздника спасения христианского, Рождества пресвятой богородицы. На рассвете в пятницу, когда всходило солнце и утро было туманно, начали знамена христианские развеваться и многие трубы звучать. И уже князья русские, и воеводы, и все удалые люди, и кони их взбодрились от звучания труб, и каждый под своим знаменем пошли, и шли их полки по уговору, где кому велели.

Когда настал второй час дня, стали звуки труб с обеих сторон соединяться. Но татарские же трубы будто онемели, и русские трубы стали отчетливее. А сами воины друг друга не видели, потому что утро было туманно. Но очень земля стонала, предвещая беду, от востока до моря? от запада до Дуная. И казалось, что поле Куликово прогибается, а реки выступили из своих берегов, потому что много воинов забрело в них. Ведь никогда таких полков не было на месте этом.

А великий князь, пересаживаясь на борзых коней, ездил по полкам и со слезами говорил: «Отцы и братья мои! Господа ради подвизайтесь, ради святых церквей и ради веры христианской, ведь эта смерть — не смерть, а вечная жизнь. Не думайте ни о чем земном, но вернемся к нашему делу, и мы будем увенчаны нетленными венцами у Христа, бога и Спасителя душ наших».

Утвердив полки, снова пришел он под свое черное знамя и, сойдя с коня, сел на другого коня и снял с себя царскую одежду, и в другую оделся. А коня того отдал Михаилу Андреевичу Бренку, и одежду ту на него надел: был он ему любим паче меры. И повелел рынде своему знамя это над ним возить, и под тем знаменем убит был Михаил Андреевич.

Князь же великий, став на месте своем и воздев руки к небу, сунул руку свою за пазуху и вынул живоносный крест, на котором изображены были страсти Христовы, в нем же была частица живоносного древа. И заплакал он горько и сказал: «На тебя до конца надеюсь, живоносный крест, ведь таким образом явился ты пречестному царю Константину, когда он был на войне с нечестивыми и гнусными язычниками, и образом твоим победил их. Не могут обрезанные противостоять твоему образу, и так покажи, господи, милость свою на рабах своих».

Когда он так говорил, в это время пришло к нему письмо от преподобного игумена Сергия, в котором было написано: «Великому князю Дмитрию Ивановичу и всем русским князьям и всему православному воинству мир и благословение!». Князь великий Дмитрий Иванович, выслушав послание преподобного старца, приветствовал посланника любезным целованием, как будто некими твердыми бронями вооружился. Еще посол дал ему посланное от игумена святого Сергия: хлебец святый пречистой богоматери. Князь великий, съев этот хлеб, простер руки свои к небу и возопил велегласно: «Велико имя пресвятой троицы! Пречистая госпожа, владычица богородица, помогай нам по молитвам твоего игумена Сергия!».

И, сев на своего коня и железную палицу взяв, он выехал из полка, захотел он сам раньше всех сразиться, скорбя душой за землю Русскую, и за веру христианскую, и за святые церкви, и за свою великую обиду. Многие русские князья и богатыри удерживали его, говоря ему: «Не подобает тебе, великому князю, самому в полку стоять, следует тебе в стороне стоять и на нас смотреть, а то пред кем нам явиться? Если тебя бог сохранит, великого князя, милостью своей, то как ты узнаешь, кого надо почтить и одарить? Мы же все готовы головы свои сложить за тебя, государя милостивого. Тебе же, государь, надлежит тех, кто служит тебе своими головами, увековечить, как Леонтий царь Феодора Тирона, и записать их в соборные книги, и русским князьям после нас будет память. А если тебя одного погубим, то на кого надеяться будем? Если мы все спасемся, а тебя одного потеряем, то какой нам успех? Мы будем как стадо овец: не имея пастуха, влачимся в пустыне, — придут волки и разгонят стадо, кого куда. Тебе подобает «спасти себя и нас».

Князь великий прослезился и сказал: «Братья мои милые, ваша речь хороша, мне нечего возразить, знаю, что я в этом не преуспею. Хвалю вас: воистину вы благие рабы. А кроме того, вы знаете и понимаете мучение святого Христова страстотерпца Арефы, как его мучили. После многих мучений повелел царь вывести его на площадь и казнить. Доблестные воины этого прославленного воеводы, один другого перегоняя, один за другим голову под меч кладут. Видя это, воевода запретил своему войску и сказал: „Знаете ли, братья, что у земного царя этого я был почтен больше вас? Земную честь и дары не прежде ли вас я получал? Ныне же мне подобает быть прежде вас у небесного царя, моей голове прежде быть усеченной, прежде же и увенчанной44. Подошел воин и отсек ему голову, а после 700 его воинам. Так же, братья мои, кто более меня среди русских князей почтен был вами? Я был вам всем главой. Благое принял от господа, разве не могу и злое претерпеть? Все это воздвиглось из-за меня одного, могу ли я видеть, как вас убивают? И то, что последует, разве я переживу? Общую с вами чашу выпью и смертью умру. Если умру — с вами, если спасусь — с вами же. Итак, мы все останемся и за своими потянемся».

Передовые полки расступились, а ведет передовые полки Дмитрий Всеволож и Владимир, брат его. Полк правой руки ведет Микула Васильевич с коломенцами и новгородские посадники с их войском. А поганые бредут с двух сторон. Нет им места, где расступиться. Безбожный царь Мамай выехал на место высокое с тремя князьями, глядя на человеческое кровопролитие.

Уже близко сошлись друг с другом, когда выехал из полка татарского печенег, мужество свое всем показывая, подобный древнему Голиафу. Увидев его, Пересвет, чернец любочанин, вышел из полка и сказал: «Сей человек ищет подобного себе, я хочу с ним переведаться молитвами преподобного отца чудотворца Сергия игумена». И сказал: «Отцы и братия, простите меня, грешного!». И напал на печенега того, сказав: «Игумен Сергий, помоги мне молитвой своей!». И тот устремился на него. А христиане все крикнули: «Боже, помоги рабу своему!». И ударили крепко копьями, и едва земля не проломилась, и оба упали на землю и тут же скончались.

Когда настал третий час дня, увидел это князь великий и сказал своим князьям: «Видите, братья, наши гости приближаются, передают друг Другу кровавую чашу, некоторые же из них уже выпили и веселятся. А сейчас время подходящее, час настал!». И ударили каждый по коню своему и крикнули единогласно: «С нами бог!». И снова сказали: «Бог христианский, помоги нам!». Печенеги же своих богов кликнули.

И ударились крепко и внезапно. И не только оружием бились, но и друг о друга разбивались, и под конскими ногами умирали, и от великой тесноты задыхались. Как ни велико поле Куликово и может на нем многое множество воинов вместиться, но и то место тесно между Доном и Мечей. На том поле Куликовом сильные полки сошлись, и из них выступили кровавые зарева, от стреляния пищального как будто сильные молнии блистали, треск стоял великий, от ломания копий и от сечения людского, так что невозможно было видеть этот грозный и страшный час. Во мгновение ока сколько тысяч людей — божьих созданий погибает! Воля господня совершилась. Четвертый час не ослабевают в битве христиане.

Уже настал шестой час, и вот по божьему попущению за наши грехи стали одолевать поганые. Уже многие из сановитых убиты. Богатыри русские как деревья лесные склонились на землю под копыта конские. Многие сыны русские погибли, и самого великого князя ранили. Он же, раненый, ушел с побоища, так как не мог больше биться. Стяги великого князя много раз татары ссекали, но не были они истреблены божьей помощью, а еще больше укрепились.

Это мы слышали от верного очевидца, который был в полку князя Владимира Андреевича и поведал великому князю Дмитрию Ивановичу: «В шестой час этого дня видел я над вами небо отверсто, и из него вышло багряное зарево и низко над ними держалось, и то облако наполнилось рук человеческих, которые держали либо венцы, либо свитки пророческие, а другие — как бы некие прекрасные деревья и красивые цветы обильные. А когда настал седьмой час, многие венцы от того облака спустились на полки христианские».

Повсюду поганые зашли со всех сторон, а христианские полки ослабели. Уже мало христиан — все поганые. И увидел князь Владимир Андреевич великую погибель христианскую — как пшеничные колосья заглушаются плевелами, сорняками, бурно растущими. Благоверный князь Владимир Андреевич не мог терпеть такой беды христиан и сказал Дмитрию Волынцу: «Брат Дмитрий, какая польза от того, что мы стоим, и какой толк от этого будет? Кому мы поможем?». И сказал Дмитрий: «Княже, еще не пришло время. А кто начинает не вовремя, себе вредит. Потерпим еще немного, помолчим до времени удобного, когда воздаяние отдадим противникам нашим. А сейчас — только призывайте бога — с восьмого часа мы будем их преследовать, тогда будет с нами благодать божия — помощь христианам».

Князь Владимир Андреевич, воздев руки к небу, сказал: «Боже отцов наших, сотворивший небо и землю, перед нами враг, нас преследующий. Не дай, господи, порадоваться врагу нашему дьяволу! Мало нас накажи, а много помилуй! Милость твоя бесконечна». Сыны русские из полка его плакали, видя друзей своих погибающими, и непрестанно рвались они в бой, как приглашенные на свадьбу сладкого вина пить. Но Волынец запретил им это: «Подождите немного, буйные сыны, есть когда вам утешиться, есть с кем веселиться».

Настал восьмой час, и вдруг южный ветер потянул сзади. И воскликнул Волынец громким голосом: «Князь Владимир, час пришел, время приблизилось!». И снова сказал он: «Друзья и братья! Дерзайте! Ибо сила святого духа помогает нам!».

Единомысленные друзья выехали из дубравы зеленой, как искусные соколы на большие стада журавлиные напали, так и эти витязи, направленные крепким воеводою. Были они как Давидовы отроки, сердца у них были львиные, были они подобны львам, нападающим на стадо овец.

Поганые же, видя это, воскликнули: «Увы нам! Русские нас мудрее: худшие с нами бились, а лучшие сохранились!». И повернули вспять, показали спины, побежали. Сыны русские силою святого духа и помощью святых мучеников Бориса и Глеба били их, — как леса валились, как трава под косой стлалась. Бежали татары, говоря по-своему: «Увы тебе, славный Мамай! Высоко вознесся — в ад сошел!». Многие наши и раненые помогали сечь их без милости. И никому из татар не убежать — их кони притомились.

Мамай же, видя свою погибель, стал призывать своих богов: Перуна, Колавата, и Раклия, и Гурка, и великого помощника своего Магомета. И не было помощи им от них, ибо сила святого духа, как огонь, пожи-гает их. Татарские полки русскими мечами секутся.

Мамай же, увидев новых воинов, сказал: «Бежим, ничего хорошего нам не дождаться, свои бы головы спасти». И тотчас побежал с четырьмя своими мужами.

Кое-кто, а было их много, за ними погнались, но не догнали, потому что кони у Мамая были неутомленные, и возвратились погнавшиеся.

И увидели они тела мертвых по обе стороны реки Непрядвы, там, где было место непроходимое для русских полков. Все они были убиты святыми мучениками Борисом и Глебом, как это провидел Фома-разбойник, когда стоял в сторожевом отряде. А те, кто погнались за татарами, догнав их, возвращались каждый под свое знамя.

А князь Владимир встал на поле битвы под черным знаменем. И не нашел он в полку брата своего, великого князя Дмитрия Ивановича. И повелел трубить в сборную трубу. И подождал час, и не нашел великого князя, и стал с плачем говорить: «Братья мои милые, кто видел и кто слышал своего пастыря, великого князя?». И стал он рыдать и кричать и по полкам ездить, говоря: «Поражен пастырь — овцы разбредутся. Для кого же эта честь? Кто победителем явится?».

И сказали ему литовские князья: «Мы думаем, что он жив, но тяжело ранен. Может быть, он среди мертвых лежит». Другой воин сказал: «Я видел его в пятом часу, он крепко бился с врагом своей палицей». Еще один сказал: «Я видел его позднее, он бился, и четыре печенега налегали на него». Юрьевский юноша, некий князь по имени Стефан Новосильский, сказал: «Я видел его перед самым твоим приходом, пешим шел он с побоища, был тяжко ранен. Я не помог ему, потому что гнались за мной три татарина, но милостью божьей я едва от них спасся и очень от них натерпелся». Князь Владимир сказал: «Знайте, друзья и братья, если кто найдет живым брата моего, воистину будет первый его рачитель».

Дружинники рассыпались по огромном побоищу, ища победителя. И нашли Михаила Андреевича Бренка убитого, в одежде и шлеме великого князя. Другие же нашли князя Федора Семеновича Белозерского, приняв его за великого князя, потому что он был на него похож.

А два неких воина отклонились направо, один из них по имени Сабур, а другой — Григорий Холопищев, родом оба костромичи. Они чуть отъехали с побоища и нашли великого князя раненого, лежащего под срубленным деревом березовым. Увидели его, соскочили они с коней и поклонились ему. Сабур же скорее возвратился, чтобы поведать князю Владимиру, и сказал: «Князь великий здравствует и вовеки царствует!». Услышав это, обрадовались князья и воеводы и поспешили к нему и, пав к его ногам, сказали: «Радуйся, наш князь! Ты древний Ярослав победитель, ты подобен храбростью царю Александру, победителю врагов, ты истинный борец за Христову веру! Нечестивому царю беда и позор, а тебе честь и слава!». Князь великий едва проговорил: «О чем вы говорите, скажите мне истину!». И сказал князь Владимир Андреевич: «О великий государь наш, защитник православия, веры Христовой последователь, храбрый воин небесного царя! По милости божьей и пречистой его матери, и усиленными молитвами родственников твоих, Бориса и Глеба, и молением святителя русского Петра митрополита, и его помощника, нашего вдохновителя игумена Сергия, и всех святых молитвами враги наши побеждены, а мы спасены».

Князь великий, услышав это от брата своего, сказал: «Возвеселимся и возрадуемся в этот день, который сотворил господь!». И еще он сказал: «Велик ты, господи, и чудны дела твои — вчера был плач, а наутро — радость!». И снова сказал он: «Славлю тебя, боже мой, и почитаю имя твое святое за то, что не дал нас на погибель врагам нашим, не дал похвалиться иному племени, которое не знает и не почитает имени твоего святого, замыслившему на нас злое. Ты судил, господи, их по правде твоей. Да прекратится злоба нечестивых! Я же, раб твой, и все православные, мы надеемся на тебя и почитаем имя твое святое вовеки!».

И привели великому князю коня, и посадили его на коня, и, выехав на поле битвы, увидел он множество убитых из своего войска, а поганых — в семь раз больше. И обратился великий князь к Волынцу и сказал: «Действительно, Дмитрий, ты мудр, и не лживы были приметы твои. Подобает тебе всегда воеводой быть».

И стал великий князь Дмитрий Иванович с братом своим, князем Владимиром, и с литовскими князьями, и с иными князьями и воеводами многими ездить по побоищу, стеная сердцем и слезами умываясь. И наехал он на место, где лежат князья белозерские, все вместе убиты они были: они храбро бились и друг за друга погибли. Тут же лежит и Микула Васильевич. Над ним встав, князь великий восхвалял их и оплакивал: «Братья мои милые, сыны русские! Если имеете дерзновение ко господу, молитесь за нас, я знаю, что бог вас послушает, чтобы нам быть в царствии небесном с вами!».

Он переехал в иное место и нашел своего наперсника любимого Михаила Андреевича Бренка, а близ него убитый лежит Семен Мелик, четвертый страж крепкий, тут же лежит Тимофей Волуевич. И стал над ними велизкий князь, вздохнул из глубины сердца своего и с плачем великим сказал: «Братья мои милые, возлюбленные, вы убиты из-за сходства со мной! Какой раб мог бы так господину служить, как тот, который вместо меня сознательно на смерть пошел. Воистину подобен ты древнему Авису, который был в полку Дария, царя персидского. Тот поступил так же, как и любимый мой Михайло Бренко». И еще сказал: «О стойкий мой страж Семен Мелик! Твоею крепкою стражей мы охранены».

Переехал он на другое место и увидел Пересвета чернеца, лежащего убитым, а близ него лежит знаменитый богатырь татарский, и, обратившись, сказал: «Видите, братья, того, кто начал. Он победил подобного себе, от которого испили бы многие горькую чашу».

И снова стал он на месте своем и повелел трубить в сборные трубы и людей созывать. Доблестные его дружинники, испытавшие свое оружие об измаильтянших сынов, со всех сторон брели на трубный глас. Собирались они, ликуя, весело, и песни пели — те — воскресные, эти — богородичные, другие — мученические и другие в том же роде.

Когда собрались все люди, князь великий, посреди них встав, плача и радуясь, сказал: «Братья, князья русские и бояре местные, вы все сыны Русской земли, вам подобает так служить, а мне — награждать вас по достоинству. Если бог меня спасет и я буду на своем престоле, на великом княжении московском, тогда я одарю вас. А сейчас мы так сделаем: пусть каждый похоронит ближнего своего, чтобы не дать на съедение зверям тела христианские».

Князь великий стоял за Доном восемь дней, пока разобрали тела христианские от нечистых. Христиан схоронили, сколько успели, а нечестивых бросили на съедение зверям.

Поганый царь Мамай бежал отсюда и добежал до моря, где стоял город Кафа. Утаил он свое имя. Он был узнан неким купцом, и тут убит он был фрягами. Таак он загубил свою жизнь.

Князь великий Дмитрий Иванович с братом своим, с князем Владимиром, и с литовскими князьями и с оставшимися воеводами стал на поле битвы. Страшно, братья, смотреть на это: лежат трупы человеческие, как стога сена, а Дон-река кровью текла. И сказал князь Дмитрий: «Сосчитайте, братья, скольких князей нет, и скольких воевод нет, и скольких младших дружинников нет». И говорит Михайло Александрович, боярин московский: «Нет у нас 40 бояр московских, да 12 князей белозерских, да 20 бояр коломенских, да 40 бояр серпуховских, да 30 панов литовских, да 90 бояр новгородских, да 35 бояр владимирских, да 25 бояр ростовских, да 40 бояр муромских, да 50 бояр суздальских, да 24 бояр ростовских, да 20 бояр дмитровских, да 60 бояр можайских, да 30 бояр звенигородских, да 15 бояр углецких. А всего, князь, нет у нас больше людей из князей, из бояр, из великих людей, из местных воевод и детей боярских и младших чинов во всех полках 253 000».

И сказал князь великий: «Братья, князья русские, и бояре, и младшие чины, вам, братья, суждено богом место между Доном и Мечей, на поле Куликовом, на речке Непрядве. Вы положили свои головы за землю Русскую и за веру христианскую. Простите меня, грешного, и благословите в этом веке и в будущем!». Сам князь великий Дмитрий Иванович с братом своим, князем Владимиром Андреевичем, и с литовскими князьями, и со всеми оставшимися силами пошел в свою землю Залесскую к славному городу Москве. И многие вельможи поехали служить к великому князю от Ольгерда Литовского и Олега Рязанского. И рассказали безумные их замыслы. Князь великий велел посадить их рядом, памяти ради. Аминь.

СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ

ОСНОВНАЯ РЕДАКЦИЯ, ПЕЧАТНЫЙ ВАРИАНТ

История или повесть о нашествии безбожного царя Мамая с бесчисленными его агарянами на Российскую землю и о великой войне, и о грозном побоище с великим князем Дмитрием Ивановичем Московским, и о брате его князе Владимире Андреевическазание Софрония рязанца иерея.

В год 6888 была эта битва и эта победа на Дону, и так случилось, что пришлось православным христианам биться с безбожными агарянами, и бог возвысил род христианский, а поганых унизил и разгромил их свирепость; так же когда-то победил Гедеон мадиамлян и Моисей — фараона. Также и теперь подобает нам поведать о величии божием — как сотворил господь волю боящихся его и как пособил он православному великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу.

В тот год по божьему попущению, по дьявольскому наущению поднялся царь из восточной страны по имени Мамай, язычник по вере и рождению, идолопоклонник и иконоборец, злой ненавистник и враг христиан. Вошел в его сердце подстрекатель дьявол, который всегда строит козни христианам, научил его разорить православную веру во всем христианском мире, чтобы не славилось имя господне в тех людях. Но господь что хочет, то и совершает.

И пошел князь ордынский Мамай, а с ним все князья ордынские со всеми силами татарскими на Русь к Москве, на великого князя Дмитрия Ивановича. А еще наняли они рать: басурманов, армян, фрягов, черкас, ясов, буртасов, буерасов.

И великий князь Олег Рязанский пошел к Мамаю на помощь, объединившись с Литвой, и великий князь Ягайло Литовский со своей силой: литвой, жмудью, ляхами, немцами.

Позавидовал безбожный царь Мамай древнему Батыю и стал расспрашивать старых язычников, как Батый завоевал Киев, и Владимир, и Ростов, и всю Русь и как князя Юрия Дмитриевича и многих православных князей перебил, и монастыри осквернил, и вселенскую пречистую церковь златоверхую разграбил. В ослеплении того не понимал нечестивый, что, как угодно господу, так п будет. Ведь так же когда-то Иерусалим за грехи был завоеван мерзким Навуходоносором, царем вавилонским. Но не до конца прогневается господь, не вовеки враждует.

Услышав все это, безбожный царь Мамай, подстрекаемый дьяволом, который непрестанно борется с христианами, стал говорить своим алпау-там, князьям и уланам: «Не хочу я делать так, как Батый. Князя их я изгоню, а те города, которые прекрасны, — хочу завладеть ими тихо и безмятежно». Но рука божия высока. Через некоторое время после этих разговоров царь Мамай перешел великую реку Волгу со всеми своими силами и соединился со многими ордами. Говорил он им так: «Обогатитесь русским золотом». И пошел на Русь, ярясь как лев, пыша злобой как неутолимая ехидна. Дошел он до устья реки Воронеж, и распустил свое войско, и повелел своим улусам: «Пусть никто из вас не пашет хлеба — будете в Русской земле на готовых хлебах».

Услышал князь Олег Рязанский, что царь Мамай кочует поблизости и идет на Русь ратью, на великого князя Дмитрия Ивановича, и уже стоит на Воронеже. Скудость ума была в голове князя Олега Рязанского, а в сердце его сатана вложил свои ухищрения, и вот что Олег замыслил — стал посылать пбслов своих к Мамаю царю со многой честью и дарами и грамоту написал к нему таким образом: «Восточному и великому царю Мамаю — я, твой присяжник, Олег Рязанский, бью челом. Я слышал, о господин, что ты многославен и грозен и что идешь ты на Русь, на твоего ставленника и служебника, князя Дмитрия Московского, хочешь его запугать. Сейчас, господин, самое время идти, ибо его земля полна золота и всякого богатства. Знаю я, всесветлый царь, что Дмитрий — человек кроткий. Когда он издалека услышит о твоей ярости, то убежит от тебя, царь, в дальнюю область, в пустое и необитаемое место. А золото и богатство в твоих руках будет. Меня же, раба твоего, власть твоя да пощадит. А я для тебя Русь устрашаю и князя Дмитрия. Еще, царь, молю тебя: хотя мы оба твои рабы, но я великую обиду принял от князя Дмитрия Московского; помимо прочего, когда я в своей обиде твоим именем ему грожу, он и об этом не беспокоится. А еще он мой город Коломну себе взял. Обо всем этом прошу тебя, царь, не отвергни моей просьбы».

Послал он и к Ольгерду, князю литовскому, другу своему, написав ему грамоту; послал посла своего к велеречивому и великому и к веле-умному Ольгерду, князю литовскому, сообразив худым своим умом, написал ему такую грамоту: «Великому князю Ольгерду Литовскому — Олег Рязанский. Радуйся! Я знаю, что ты давно задумал московского князя изгнать, а Москвой завладеть. Сейчас настало время — великий царь Мамай идет на него, хочет захватить землю его. Присоединимся же и мы к нему, пусть он даст тебе Москву и другие зависимые города, а мне — Коломну и города близ Мурома и Владимира. Ты и я пошлем послов своих к нему с дарами, сколько имеем, и ты напиши грамоту, как ты сам знаешь лучше меня. Я написал, но не послал, хочу вместе с тобой. Жду твоего совета».

Пришел посол и подал Ольгерду Литовскому грамоту от Олега. Ольгерд прочел грамоту и обрадовался, похвалил друга своего Олега великою похвалою, послал посла к царю с бесчисленными дарами и грамоту написал к нему: «Великому восточному царю Мамаю князь Ольгерд Литовский пишет: да радует тебя великая милость. Узнал я, что ты хочешь улус свой казнить — московского князя Дмитрия. И я прошу тебя, царь, — он ведь обиду учинил Олегу Рязанскому и мне зло причиняет. Мы оба тебя просим, пусть власть твоя настанет, и мы узнаем твое покровительство, и отомстит твое могущество за наше унижение от московского князя Дмитрия».

Все это они наговаривали на великого князя, а между собою решили: «Когда услышит он о царе и о нашей присяге, убежит в Новгород Великий или на Двину, а мы сядем на Москве и на Коломне, чтобы, когда царь придет, встретить его. А когда царь возвратится к себе, мы московское княжение разделим — часть к Вильне, часть к Рязани; мы знаем, что царь даст ярлыки-нам и потомкам нашим после нас». Но они сами не знали, что говорили, как глупые малые дети, ведь не понимали они божьей силы и господнего промысла. Бог дает власть тому, кому захочет. Воистину сказал господь: «Кто держится добродетели, не может быть без многих врагов».

А великий князь Дмитрий Иванович, являя образец смиренномудрия, и в высоком положении стремился к смирению. Он еще ничего не знал о том, что решили ближние его. О таких ведь сказано было: «Не помысли ближнему своему зла, и тебя не постигнет зло». И еще: «Роющий яму, сам в нее попадает».

Пришли грамоты, в согласии с их словами, от Олега Рязанского и Ольгерда Литовского к безбожному царю Мамаю, принесли к нему драгоценные дары и написанные грамоты. Посмотрел безбожный послания и сказал себе: «Хорошо они написали, однако оба они лгут». И стал советоваться с алпаутами своими. А они считали, что письма эти достоверны. И сказал царь: «Я думал, что они все, объединившись воедино, пойдут на меня. А сейчас понимаю, что разногласия между ними велики. Быть мне на Руси!». Послов он почествовал и отпустил, дав им письмо. А писал он так: «Ольгерду Литовскому и Олегу Рязанскому — что вы мне написали, я принял во внимание и за дары великие хвалю вас, а что хотите вотчины русской — это я вам дарую, только присягните мне. А сейчас встретьте меня со своими силами, где успеете, чтобы одолеть вам недруга своего. А мне ваша помощь не очень-то нужна — если бы я захютел, то своим войском древний Иерусалим захватил бы, но я хочу от вас почестей. Моим именем и вашей рукой будет разбит князь Дмитрий Московский, и ваше имя станет грозным в ваших странах. А мне приличествует победить царя, мне подобного, мне долженствует царская честь. Так князьям своим скажите».

Послы возвратились обратно и сказали им, что царь их приветствует и очень хвалит. Они же, по своему скудоумию, обрадовались этой похвале и привету, как будто не знают они божьей силы: бог дает власть тому, кому захочет. Как их назвать? Если бы они были враги себе, то вступили бы в войну сами от своего имени. А сейчас, что это значит: одна вера, одно крещение, а к поганому присоединились, чтобы вместе преследовать православную веру? О таких говорится в Патерике: «Действительно, отсеклись от своей маслины и присадились к дикой маслине». Так и эти нечестивые отверглись от христианской веры и присоединились к безбожному Мамаю.

Олег стал спешить на войну и послов посылать к Мамаю царю, говоря: «Выступай скорее!». О таких говорит Писание: «О неразумие! Пути неразумных не имеют успеха, но стяжают себе досаду и поношение. А пути правых преуспевают». А теперь этого Олега можно назвать вторым Святополком.

Услышал князь Дмитрий Иванович, что идет на него и на веру христианскую безбожный царь Мамай, неуклонимая рать; великий князь Дмитрий Иванович опечалился сильно о нашествии безбожников и, став перед иконой, которая стояла у него в изголовье, упав на колени, начал молиться перед образом, говоря так: «Господи, дерзаю молить тебя я, смиренный раб твой, отгони от меня уныние мое! Боже мой, на тебя уповаю, рассей, господи, печаль мою! Ты мой свидетель, владыко! Не сотвори с нами того, что с нашимп отцами, когда навел ты на них злого Батыя, и еще тот страх и трепет в нас велик и сейчас. И сейчас, господи, не до конца прогневайся на нас. Знаю, что из-за меня, грешного, хочешь погубить землю Русскую. Ибо я согрешил перед тобою больше всех людей. Окажи мне, господи, милость свою, слез моих ради, укрепи сердце мое перед свирепым врагом; ведь так и Иезекия получил свою силу». И сказал: «На господа уповая не изнемогу:». И ‘послал за братом своим, за князем Владимиром Андреевичем. Тот был в своей вотчине в Городце. И послал за всеми воеводами и поместными князьями, и воеводы съехались.

Великий князь Дмитрий Иванович, взяв брата своего, князя Владимира Андреевича, пошел к преосвященному митрополиту Киприану и сказал: «Знаешь ли, господин и отец, о пришедшей к нам беде — царь Мамай идет неукротимо и в ярости». Преосвященный митрополит Киприан сказал великому князю: «Скажи мне, господин, в чем ты перед ним виноват?». Великий князь Дмитрий Иванович сказал: «Я не только полностью выполнил все, что нужно, по уставу своих отцов, но и более того ему дал». Преосвященный же митрополит сказал: «Великий князь, видишь, что он идет завоевать землю Русскую попущением божьим за наши грехи. Но вам, православным князьям, следует утишить свирепость нечестивых серебром и дарами вчетверо большими ради рода христианского, чтобы не разрушил он Христовой веры. А если он не смирится, то — «господь гордым противится, а смиренным дает благодать»— господь бог смирит его. Так случилось с Василием Великим в Кесарии. Шел на него злой Отступник из проклятой Персии, желая разорить его город. Он же молился богу вместе со всеми христианами, и собрали они много золота, чтобы тем Отступника удовлетворить. А он разъярился, и господь послал воина своего Меркурия и убил гонителя невидимо мечом. Так и ты, о господин, возьми золота, сколько имеешь, и пошли ему, чтобы не быть перед ним в долгу».

Великий князь Дмитрий Иванович, услышав это от митрополита, пошел с братом своим в казну, и взял золота много, и стал выбирать молодца из своей дружины. И выбрали юношу весьма умного, по имени Захария Кошков. Дав ему двух переводчиков, знающих татарский язык, и много золота, отправили его в Орду. Захария же, дойдя до Рязанской земли, услышал, что Олег Рязанский и Ольгерд Литовский присоединились к Мамаю царю, и послал весть тайно к великому князю.

Великий князь с братом своим, услышав об этом, расходился сердцем, оба они ярости и горести исполнились, и стал великий князь молиться богу, говоря: «Господи боже мой, на тебя надеюсь, воистину ты исполняешь желания любящих тебя. Если мне враг делает зло, мне следует идти против него, поскольку он исконный враг христианства. Но эти — мои друзья, ближнии мои, и такое на меня замыслили! Рассуди, господи, по правде между ними и мной. Я никакого зла не причинил им, разве честь и дары от них принимал и им тем же отвечал. Суди, господи, по правде моей, пусть кончится злоба грешника».

Взяв брата своего Владимира, пошел он к преосвященному митрополиту Киприану и поведал ему, что Олег Рязанский и Ольгерд Литовский присоединились к Мамаю царю. И сказал преосвященный митрополит великому князю: «Ты сам знаешь, господин, какую обиду нанес им?». Великий князь прослезился и сказал: «Я, господин, человек грешный перед богом, а не перед ними — ни единою чертою не преступил устава отцов. Ты сам знаешь, отец, что я доволен своей вотчиной. Я не знаю, какую обиду им причинил и из-за чего умножились нападающие на меня». Преосвященный митрополит сказал великому князю: «Просвети, господин, очи свои веселием. Ведь ты живешь по закону божьему, а на того, кто живет по правде, не воздвигнутся люди, потому что господь праведен и правду любит. А ныне обошли тебя псы многие, но суетно и тщетно они стараются — ты именем господним сопротивляйся им. Праведный господь будет тебе помощник. А если нет — куда скроешься от его всевидящего ока и крепкой его руки?». И его верное слово оказалось правдой.

Великий князь Дмитрий Иванович с братом своим князем Владимиром и со всеми русскими воеводами и князьями установили сторожевое охранение, крепкое и надежное. И послали в сторожевой отряд крепких воинов: Родиона Ржевского, Якова Андреева сына Усатого, Василия Тупика. И велел им великий князь ехать поближе к Орде до реки Быстрой Сосны и добыть языка, чтобы истину узнать о намерениях царя.

И разослал грамоты по всем городам: «Готовы будьте на битву с безбожными агарянами. И будьте готовы собраться в Коломне, ибо сошлись против меня супостаты, но с помощью божией и молитвами пресвятой богородицы я выйду против них».

А те сторожевые отряды в степи задержались. Он других лазутчиков дослал и велел им скорее возвращаться. Послал он Климента Посляни-нова, да Ивана Связлова. да Григория Садыка и многих других с ними.

Они встретили Василия Тупика еще вблизи от Оки, ведущего языка к великому князю: что действительно царь идет на Русь, связавшись со всеми ордами. А еще с ним соединились Олег Рязанский и Ольгерд Литовский. И не спешит царь со своим походом, потому что ждет осени и хочет быть на русские хлеба.

Великий князь, узнав, что слух о нашествии безбожных не ложен, стал утешаться именем божиим и укреплять брата своего, князя Владимира Андреевича, и всех русских князей и воевод, говоря так: «Братья мои, русские князья, и воеводы, и бояре! Мы — гнездо Владимира, князя киевского, который нас вывел из ужасов язычества. Ему открыл бог православную веру, как тому Стратилату, а он завещал нам ту веру крепко держать и бороться за нее. Кто за нее умрет, на том свете обретет покой. И я, брат, за веру христианскую готов умереть». И сказал ему князь Владимир Андреевич и все русские князья: «Воистину, господин, ты совершаешь заповедь закона и доброе дело замышляешь, святому Евангелию следуешь. Ведь в святом Евангелии написано: „Если кто пострадает за имя мое и умрет меня ради, я упокою его в будущем веке“. А мы, господин, готовы умереть и, головы свои сложить за святые церкви, и за православную веру Христову, и за твою, великий князь, обиду».

И увидел великий князь, что брат его Владимир Андреевич и все русские князья смело идут бороться за православную Христову веру. И сказал великий князь всем князьям и воеводам и написал всему войску, чтобы собраться всем на Успение пресвятой богородицы на Коломну: там мы составим полки и назначу воеводу каждому полку.

В Москву тогда уже много людей пришло к великому князю Дмитрию Ивановичу, и все едиными устами говорили: «Дай нам, господи, в сердечном единении умереть и исполнить святое Писание, имени твоего ради и веры ради христианской, за обиду великого князя Дмитрия Ивановича».

В то время пришли князья белозерские. Это были воины, готовые к бою, в доспехах и на конях, и кони их были в воинском снаряжении. Пришел князь Федор Семенович Белозерский, князь Семен Михайлович, князь Андрей Кемский, князь Глеб Каргопольский и Андомский. Пришли князья ярославские со всеми своими силами: князь Андрей Ярославский, князь Роман Прозоровский, князь Лев Серповский, князь. Дмитрий Ростовский и иные князья многие.

И вот уже стук стучит как гром гремит в славном городе Москве — стучит рать, сила великого князя Дмитрия Ивановича, стучат русские удальцы доспехами золочеными о червленые щиты.

Великий князь Дмитрий Иванович, взяв брата своего Владимира Андреевича и князей многих и воевод, поехал к Живоначальной Троице в Маковец, к преподобному старцу игумену Сергию. Придя туда, благословение получил от всей святой обители. И просил его преподобный игумен Сергий, чтобы он прослушал литургию, потому что настал день воскресный, память святых мучеников Флора и Лавра. По отпусте литургии просил его преподобный со всей братией, чтобы вкусил он хлеба обительского. Но великому князю было это трудно: пришли вести из степей, что приближаются татары. И просил преподобного великий князь его не задерживать. И сказал ему преподобный старец: «Это замедление будет тебе помощь и жизнь. Не сейчас еще носить тебе венец от владыки нашего бога, не пришло еще сейчас тебе время, но многим другим ныне венцы готовятся от Всевидящего Ока». Великий князь Дмитрий Иванович вкусил обительского хлеба с братом своим и с другими князьями. А преподобный Сергий повелел воду святить от мощей святых мучеников Флора и Лавра. Великий князь вскоре встал от трапезы. Преподобный Сергий окропил святой водой все христолюбивое стадо — войско и дал великому князю свое благословение, осенив его крестным знамением. И сказал ему: «Иди, господин. Ты призвал бога, и бог будет тебе помощником и защитником». По секрету же сказал ему: «Ты победишь своих супостатов». Великий князь заплакал и сказал ему, что просит у него даров. А тот спросил: «Что же, приличествующее тебе и твоему государству, есть в обители Живоначальной Троицы? Что тебе надобно, чего хочется?». И сказал ому великий князь Дмитрий Иванович: «Дай мне, отче, двух неких монахов, воевод твоего полка, тем самым ты нам очень поможешь». И сказал ему преподобный старец: «О ком ты говоришь?». И сказал великий князь Дмитрий Иванович: «О двух братьях, о брянских боярах Пересвете и брате его Ослябя». Преподобный же старец велел им скорее готовиться. А они, известные, опытные воины, быстро сотворили послушание. Преподобный Сергий дал им вместо тленного оружия нетленный и многотвердый доспех — крест Христов, нашитый на схиме, и повелел им вместо доспеха налагать ее на себя. И дал их великому князю и сказал ему: «Вот тебе твои воины, выбранные тобой». А им он сказал: «Мир вам, братья мои, потрудитесь, как доблестные воины Христовы». И всем православным христианам дал он мир и благословение.

Великий князь Дмитрий Иванович развеселился сердцем и не сказал никому о том, что поведал ему старец. И пошел он к городу своему Москве, как будто обрел сокровище многоценное, весьма радуясь благословению старца. Ни золоту, ни богатству не радуется так, как получив благословение прозорливого старца. Придя в Москву, взяв с собой брата своего князя Владимира, пошел он к преосвященному митрополиту Киприану, рассказал ему одному, что сказал ему старец и как благословение ему дал и всему войску. Преосвященный митрополит повелел ему хранить эти слова в своем сердце и никому не говорить. И с тем пошел князь Дмитрий Иванович в свою опочивальню, ведь уже был вечер.

Настал день четверг, месяца августа 21 день, память святых мучеников Агафоника и Луппа. Захотел уже идти против безбожных агарян великий князь Дмитрий Иванович. И, взяв брата своего князя Владимира, пошел в церковь пресвятой Богородицы, стал перед образом господним, прижав руки к груди, сказал в умилении сердца, сотворил он молитву, и слезы из очей его изливались, как источники, и говорил он: «Молю тебя, боже пречудный, владыко страшный и кроткий, воистину ты царь славы, помилуй нас, грешных! Когда мы унываем от скорбей наших, мы к тебе прибегаем, единственному нашему спасителю и благодетелю. Тебе благо нас миловать и спасать, ведь мы под твоей властью. Знаю, господи, согрешения мои выше моей головы, но ты, господи, отпускаешь нам их, когда мы ищем тебя». И многое другое говорил он и молился. И взял он псалом 34-й и сказал: «Суди, господи, обидящих меня, помешай борющимся со мной, возьми меч и щит и стань на помощь мне, да посрамятся и постыдятся делающие зло рабам твоим. Дай же мне, господи, помощь против моих врагов, пусть и они познают славу имени твоего». Потом он пошел и встал перед образом, перед чудотворной иконой пречистой царицы, которую еще при жизни написал евангелист Лука, и стал с умилением взывать к пречистому образу ее, говоря: «О чудотворная госпожа, царица, всей жизни человеческой путе-водительница, через тебя мы познали истинного бога нашего, воплотившегося и родившегося от тебя. Не дай, госпожа, в разорение города нашего поганому царю Мамаю, чтобы не осквернил он святую твою церковь. Моли сына твоего и бога нашего, владыку, творца и создателя, пусть он прострет свою руку и смирит сердце врагов наших, пусть не будет рука их над нами. Свою помощь пошли нам, госпожа, — нетленную твою ризу, пусть мы в нее облачимся и не будут страшны нам раны. На тебя надеемся, владычица, и ты по своему милосердию помолись сыну своему о нас, ведь мы — твои рабы. Ты, госпожа, родилась по божьей воле, родители же твои — внуки Авраама, как и мы. Я знаю, госпожа, что ты дашь нам помощь против напавших на нас врагов, потому что они тебя, богородицу, не исповедуют. Я надеюсь на твою помощь и иду против безбожных агарян, пусть послушается твопх молитв сын твой и бог наш». Затем он подошел к гробу блаженного Петра, нового чудотворца, и припал к гробу святого, и с чувством сказал: «Преподобный отче, чудотворный святитель, ты и после смерти жив и непрестанно совершаешь чудеса. Настало время тебе молиться за нас нашему общему владыке. Сейчас большие несчастья предстоят нам, поганые идут на нас, у них большое хорошо вооруженное войско, и они решительно устремляются на твой город Москву. Тебя господь явил последующим поколениям — как яркую свечу зажег тебя на высокой свещнице, — и тебе надлежит молиться о нас, пусть не погубит нас рука грешников, ибо ты — праведный сторож и вождь, а мы — твоя паства». Кончив молитву, поклонился он митрополиту Киприану. Тот благословил его и отпустил, осенив его крестным знамением, и послал весь церковный собор и клир в городские ворота: во Фроловские, в Константино-Еленинские и в Никольские с честными крестами и с чудотворными иконами, чтобы каждый воин был благословлен.

Великий князь Дмитрий Иванович пошел вместе с братом своим в церковь небесного воеводы архистратига Михаила, и много молился святому его образу, и подошел к гробам православных князей, прародителей своих, говоря: «Воистину вы хранители и помощники православных. Если вы имеете дерзновение ко господу, помолитесь о нашей беде, ибо великое нашествие нам угрожает, чадам вашим. Поднимайтесь на защиту вместе с нами!». Сказав это, он вышел из церкви.

А великая княгиня Евдокия, и княгиня князя Владимира, и других православных князей княгини, и воеводские жены, тут стоя, провожали, заливаясь слезами, и ни одна не могла слова сказать. Великая княгиня Евдокия отдает последнее целование государю своему великому князю Дмитрию Ивановичу, а от слез не может слова промолвить. А великий князь едва удержался от слез, не заплакал только ради народа, а сердце его обливалось кровью, утешал он свою княгиню, говоря: «Жена, если бог за нас, то кто может на нас замышлять!». И другие княгини, боярыни и воеводские жены своим князьям и боярам отдали последнее целование и возвратились с честью в свои дома.

Великий князь Дмитрий Иванович вступил в златокованное свое стремя и сел на своего любимого коня. И все князья и воеводы на своих коней сели. С востока путь ему освещается, ветер тихий и теплый за ними веет. Уже тогда, как соколы с золотых колодиц рвущиеся, выехали белозерские князья из каменного города Москвы со своим войском. Снаряженные их полки, как соколы, готовы были избивать стадо лебединое: храбро было их войско.

Великий князь Дмитрий Иванович сказал брату своему князю Владимиру Андреевичу и иным князьям и воеводам: «Братья мои милые, не пощадим жизни своей за веру христианскую, за святые церкви и за землю Русскую!». И все единогласно сказали, что готовы умереть. И сказал князь Владимир Андреевич: «Господин наш, князь Дмитрий Иванович! Воеводы у нас крепкие, а русские удальцы испытанные, под ними борзые кони, а доспехи у них твердые, и латы золоченые, и кольчуги булатные, и колчаны фряжские, и сабли ляшские, и сулицы немецкие, и щиты червленые, и копья золоченые, и сабли булатные, а дороги им хорошо знакомы, и берега Оки известны. Хотят они головы свои сложить за веру христианскую и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича».

Великий князь Дмитрий Иванович послал брата своего, князя Владимира Андреевича, дорогой на Брашево, а белозерских князей — Болва-новскою дорогою, т. е. Деревенской, а сам пошел на Котел. Спереди ему солнце сияет и добро греет, а за ним кроткий ветерок веет. Не пошли они одной дорогой потому, что не поместиться им.

Великая княгиня Евдокия со своей снохой и с другими воеводскими женами вошла в златоверхий свой терем набережный и села под южными окнами и сказала: «Последний раз смотрю на тебя, великий князь», — ив слезах не могла сказать больше ни слова. Слезы из очей ее лились как речные потоки. И, вздохнув печально, положив руки свои к груди, сказала: «Господи боже великий, посмотри на меня, смиренную, удостой меня снова увидеть государя моего, славнейшего среди людей, великого князя Дмитрия Ивановича. Дай ему, господи, помощь против врагов твоею крепкою рукою, пусть победит он противников своих. Не сделай, господи, так, как было в недалеком прошлом, когда была битва христиан с татарами на реке Калке! От злого Батыя, от Калкского побоища до Мамаева нашествия 160 лет. От такой беды теперь спаси нас, господи, и помилуй. Не дай, господи, погибнуть сохранившемуся христианству. И пусть славится среди них имя твое святое. От той битвы и доныне Русская земля скорбит. И мы ни на кого надежды не имеем, только на тебя, Всевидящее Око. А у меня есть два сына, князь Василий и князь Георгий, но они еще малы. Если повеет ветер с юга или с запада — не смогут они этого вынести, ни на что не опираясь; или зной поразит их — и тоже они погибнут. Что им против этого поделать? Возврати им, господь, отца их в здравии, и они будут царствовать вовеки».

А великий князь Дмитрий Иванович взял с собой десять мужей из сурожан, т. е. из купцов, ради того, что они известны в дальних странах: если что случится по воле божьей, они расскажут повсюду, ведь они путешествуют. Первый купец — Василий Капица, второй — Сидор Ал-фериев, третий — Константин Волков, четвертый — Козма Коверя, пятый — Семен Коротонос, шестой — Ми!хаил Коротонос, седьмой — Тимофей Весяков, восьмой — Дмитрий Черный, девятый — Иван Шах, десятый — Дементий Сараев.

Тогда повеяли сильные ветры по бервице широкой, выступили в поход великие князья, а за ними русские сыны поспешают, как будто торопятся они пить чары медовые и вкушать виноградных гроздий, хотят купить себе чести и славного имени вовеки в Русской земле, а великому князю Дмитрию Ивановичу — похвалу по всем городам. Дивно и грозно было в то время слышать гром, барабаны бьют тихо и бодро, трубы трубят многогласно, и часто ржут кони. Звенит слава по всей земле Русской.

Вечевой колокол бьет в Великом Новгороде. Стоят мужи новгородцы у святой Софии, Премудрости Божией, и говорят такое слово: «Нам, братья, не успеть на помощь великому князю Дмитрию Ивановичу». Уже, как орлы слетелись, со всей Русской земли съехались русские удальцы испытать свою храбрость.

Великий стук и гром — на заре стучат, гремят русские удальцы, князь Владимир перевозится на красном перевозе в Боровске.

Великий князь Дмитрий Иванович пришел на Коломну на память святого отца Моисея Мурина в среду августа в 28 день. Туда уже подошли многие воеводы и ратники и встретили его на реке Северке. Епископ Евфимий встретил его в городских воротах с честными крестами и чудотворными иконами, вместе со всем клиром, осенил его крестом и молитву сотворил: «Спаси, господи, люди твоя…» (всю до конца).

Назавтра велел великий князь выйти всем людям и воеводам в поле Девичье и всем людям и воеводам собраться в четверг августа в 29 день, на память Усекновения главы Иоанна Предтечи. И стали раздаваться звуки ратных труб. Гремят барабаны, грозно ревут развернутые знамена в саду Панфилова.

Сыны русские выступают на поля коломенские, и никому невозможно обозреть их. Великий князь, выехав с братом своим и увидев многое множество людей, возрадовался великой радостью, развеселился сердцем и назначил каждому полку воеводу. Себе в полк он взял князей белозерских, ибо они были очень храбры в ратном деле. А брату своему князю Владимиру дал ярославских князей. А в полк правой руки назначил брата своего Владимира Андреевича. А в полк левой руки назначил князя Глеба Каргопольского. А в передовой полк — Дмитрия Всево-ложа и Владимира, брата его. Коломенского полка воевода — Микула Васильевич, владимирского — князь Роман Прозоровский, юрьевского полка воевода — Тимофей Васильевич, костромской воевода — Иван Родионович Квашня, переяславский воевода — Андрей Серкизович. А у князя Владимира воеводы — Данило Белоус, Константин Кононо-вич, князь Феодор Елецкий, Мещерский воевода князь Юрий, князь Андрей Муромский, — все они пришли с полками.

Великий князь Дмитрий Иванович, построив полки, велел им переходить через реку Оку и завещал каждому: «Кто пойдет по земле Рязанской и по улусам их, пусть никто не прикоснется ни к единому волосу в их земле». Сам же великий князь, взяв благословение от епископа коломенского, переправился через реку Оку. И послал он в сторожевой отряд лучших витязей. И сказал им великий князь, направляя их в поход: «Увидьте своими глазами татарские полки». А послал он Семена Мелика, Игнатия Креня, Фому Тынину, Петра Горского, Карпа Алексина, Петрушу Чюрикова и многих других.

И сказал великий князь брату своему Владимиру: «Поспешим, брат, против безбожных этих агарян, не будем прятать лица своего от них. Если там нам не приключится умереть, все равно умрем и живя дома — смерти, брат, не избежать». И каждый шел своим путем, призывая бога на помощь и сродников своих, князей русских Бориса и Глеба.

Услышал Олег Рязанский известие, что великий князь Дмитрий Иванович, собрав большую рать, идет на встречу с безбожным царем Мамаем, с непреклонной твердостью решительно хочет с погаными переведаться, уповая на бога вседержителя. Князь Олег Рязанский стал с места на место переходить, говоря своим боярам: «В новом деле трудно быть разумным. Если бы можно было послать к многоразумному Оль-герду вестника, что нам придумать! Но наши пути уже перехватили и преградили. Я полагал по правилам, что не следует великому князю русскому идти против безбожного царя. А сейчас он что вздумал? И откуда он надеется получить помощь, если против нас троих идет войной?».

И сказали ему бояре его: «Мы слышали, князь, нам сказали об этом восемь дней назад, но мы не смели тебе сказать: говорят, есть в вотчине его старец по имени Сергий, святой и прозорливый. Он благословил его и вооружил против нас, да еще своих монахов дал ему в помощь». Услышав об этом, князь Олег Рязанский устрашился сердцем и расслабился мыслью, испугался бога и разгневался на бояр своих и сказал: «Зачем вы мне раньше сегодняшнего дня об этом не сказали? Я бы пошел и уговорил нечестивого царя, и он никакого зла не причинил бы Русской земле. Одурел я! Но не один я оскудел умом — Ольгерд умнее меня, но и тот просчитался. Но с меня бог больше взыщет, чем с него. Он живет по закону Петра Гугнивого. А я же понимал православной веры законы, зачем же я так дурно сделал? Ведь это обо мне сказано: „,Если раб не совершает или не соблюдает повеления господина своего, сильно бит будет44. Теперь же, как, думаете, мне быть? Я бы присоединился к великому князю, сражался бы вместе с ним, но он не примет меня, потому что знает о моей измене. Если же я присоединюсь к царю, то поистине буду как древний гонитель православной веры Христовой. Как некогда Святополка, земля меня живым поглотит. Д не только княжения своего злополучно лишусь, но и вечной муки достоин буду. Если господь за них, то кто может против них злоумышлять? Да еще и молитва к богу прозорливого монаха! Даже если я никакой помощи не окажу ни тому, ни другому, все равно не быть мне независимым от них. Теперь же, кому господь поможет, тому и я присягну».

Ольгерд же, согласно данному обещанию, собрал много варягов и жмуди, чтобы идти на помощь Мамаю царю. Пришел он под Одоев и услышал, что Олег испугался идти на войну. Ольгерд же, придя под Одоев, дальше не двинулся, предался своим суетным помыслам и, увидев, что союз распался, стал метаться, и сердиться, и дергать своих приближенных: «Если недостает человеку своего ума и мудрости, напрасно требовать чужого ума и мудрости. Никогда не зависела Литва от Рязани. Олег Рязанский сбил меня с толку, а сам прежде меня пропал. Теперь я останусь здесь до тех пор, пока не услышу о победе князя Дмитрия Московского». 1

В то время услышал князь Андрей Ольгердович Полоцкий, что большая беда случилась у великого князя московского и у всех православных христиан от безбожного царя Мамая. И сказал себе князь Андрей Ольгердович: «Отойдем мы от отца своего. Ведь отец наш нас ненавидит, но зато бог небесный любит. Приняли мы святое крещение от мачехи нашей княгини Анны». Были они как доброцлодные колосья, подавляемые тернием, и не могли плоды достойные принести. И послал князь Андрей грамотку брату своему князю Дмитрию, в ней написано было так: «Радуйся, брат мой милый, наш отец отверг нас, зато отец небесный принял нас к себе. И дал нам господь закон свой, чтобы мы ему следовали, и тем избавил нас от пустой суетности. Что же мы воздадим ему за такое дарование? Совершим, брат, подвиг во имя побуждающего на добро Христа, главы христиан, пойдем на помощь великому князю Московскому. Великая беда ему грозит от поганых татар, а еще и отец наш воюет вместе с ними, и Олег Рязанский приводит их на Русь. Нам подобает пророчество исполнить: „Братья, будьте помощники в бедах44. Мы замыслили отцу воспротивиться. Евангелист Лука сказал слова Спасителя нашего: „Предадут родители детей своих и братья братьев на смерть, и умертвят их за имя мое. Претерпевший же до конца спасется". Выйдем, братья, из подавляющего нас терния и присадимся к истинному винограду плодовитому, возделанному по-христиански рукою Христа. Ныне же, брат, пойдем на подвиг не ради земного жития, но ради славы небесной. Это наше желание господь исполнит, как исполняет он желания творящих волю его».

Прочел князь Дмитрий грамоту и стал плакать от радости сердца своего и сказал: «Господи, владыко живота моего, дай нам, рабам твоим, исполнить наше желание совершить добрый и почетный подвиг, которое ты открыл старшему моему брату». И написал он брату своему князю Андрею так: «Ныне, господин, мы готовы по твоему примеру, и все войско мое готово вместе со мною. По божьему промыслу соединилось много людей для войны с дунайскими варягами. А сейчас, брат, я вот что слышал — пришли ко мне скупщики меда из Северской земли и говорят, что великий князь Дмитрий Московский на Дону, уже туда прибыл. Хочет там ждать злых сыроядцев. Следует тебе идти в Северскую землю; и мне предстоит путь в Северскую землю, там мы с тобой соединимся. Таким образом мы утаимся от отца своего, чтобы он не узнал и не помешал нам, а то будет трудно».

Через несколько дней сошлись, согласно желанию своему, два брата вместе с войсками своими в Северской земле и обрадовались они, как когда-то Иосиф с Вениамином. Увидели они у себя великое множество людей и единодушное их настроение, как и подобает знаменитым ратникам. Поспешили они быстро к Дону и нашли великого князя на этой стороне Дона, на месте, называемом Березуй, где соединились многие великие князья.

Великий князь Дмитрий Иванович с братом своим Владимиром Андреевичем обрадовался весьма великой силе божьей: едва ли возможно быть такому происшествию, чтобы дети оставили отца и обманули его, как когда-то волхвы Ирода, и пришли бы к нам на помощь. Великий князь многими дарами почтил их. И пошли они в путь, радуясь и прославляя духа святого и ни о чем земном не помышляя, от всего отказавшись, мечтая о будущем веке и желая головы свои сложить за веру христианскую. Ибо сказал им великий князь Дмитрий Иванович: «Братья мои милые, зачем вы пришли ко мне? Господь бог послал вас на этот путь. Воистину вы последователи праотца нашего Авраама, Исаака и Иакова, постигая быстро Лотовы тайны, и подобны вы доблестному великому князю Ярославу, который отомстил за обиду брату своему».

Затем великий князь Дмитрий Иванович посылает вестника в Москву к преосвященному митрополиту Киприану, говоря: «Ольгердовичи пришли ко мне на помощь со многими силами, отца своего оставив с позором». Скоро вестники приехали к преосвященному митрополиту Кип-риану. Митрополит, встав пред образом, прослезился сильно, узнав о таком чуде, и стал молитву творить: «Господи владыко человеколюбче, враждебные нам ветры в тишину ты превращаешь!». И послал он все духовенство в обители святые и велел молитву ко вседержителю богу творить день и ночь. И прежде всего послал он в обитель игумена, Сергия — ангелы послушают молитвы их. А великая княгиня Евдокия, узнав о таком великом милосердии божьем, многие молитвы к богу воссылала, много милостыни творила убогим. Сама же непрестанно ходила по святым божьим церквам день и ночь. Но оставим это, ведь не об этом идет речь.

Великий князь был в вышеназванном месте Березуе. Настал день четверг, сентября 5 день, память святого пророка Захарии и память убиения князя Бориса Владимировича, их родственника, когда приехали двое из сторожевого отряда — Петр Горский и Карп Алексин и привезли знатного языка из вельмож царя. Язык тот показал великому князю: «Царь уже на Кузьмине гати. Он не спеша идет, ибо ожидает Ольгерда Литовского и Олега Рязанского. Твоего же намерения он не знает и встречи с тобой не ждет; согласно написанным к нему грамотам Ольгерда, ждет его, а через три дня будет на Дону». Великий князь спросил его о численности войска. Тот сказал, что невозможно сосчитать войско его. Великий князь Дмитрий Иванович стал советоваться с братом своим и с новонареченной братией, с литовскими князьями, и сказал: «Здесь ли нам остаться или через Дон перейти?». И сказали ему Ольгердовичи: «Если хочешь крепкого боя, то вели сегодня же через реку переправляться — чтобы не было ни одного, замышляющего вернуться, каждый будет биться без коварства. А великой его силе не следует ни верить, ни страшиться ее — не в силе бог, а в правде. Ярослав перешел реку и Святополка победил, прадед твой Александр тоже перешел реку и короля победил. И ты, призывая бога, так же поступай. Если поможет нам бог — побьем поганых, живы будем; если они нас победят — славную смерть примем все, от простых людей до князя. А тебе, государь, великий князь, следует оставить речи о смерти. Здесь надо иные речи говорить, чтобы укрепить войско твое. Мы же видим, какое множество наилучших витязей в твоем войске».

Великий князь велел воинам своим переправляться через реку. Сторожевые отряды торопят, говорят, что приближаются татары. Многие сыны русские радовались, предвидя свой добровольный подвиг, которого на Руси так жаждали.

За много дней до того пришло на то место множество волков, и все ночи они выли непрестанно. Великая угроза в этом слышалась, но у храбрых воинов сердца укреплялись. Необычно много собралось воронов, не-умолкающе каркают они, и галицы свою речь говорят, и много орлов от устья Дона прилетели и грозно кричат, лисицы на кости брешутг ожидая дня грозного и богом изволенного, когда суждено пасть множеству трупов человеческих и пролиться морю крови. От такого страха и от великой грозы деревья склоняются и трава постилается.

И многие с той и другой стороны унывают, видя перед очами смерть. Поганые стали постыдно омрачаться о погибели своей жизни, ведь память о нечестивых погибает с шумом. Православные же люди еще больше расцвели, надеясь на исполнение обетования — прекрасный венец от Христа вседержителя, о котором говорил преподобный старец.

Вестники торопят, говорят, что приближаются поганые. Семь человек из сторожевого отряда неожиданно прибежали. В шестой час дня в субботу прибежал Семен Мелик со своей дружиной, а за ним гналось много татар. И так бесстыдно и нагло гнались, что до полков великого князя добежали. Увидев полки русские, возвратились к царю и сообщили ему: князья русские собрались на Дону со многим множеством людей; они столько видели, а царю сказали, что вчетверо больше того. А этот нечестивый, услышав об этом, распалился дьяволом еще больше, рассвирепев при мысли о поражении, закричал, испустил глас свой окаянный и сказал: «Так велика моя сила, что, если их не одолею, как могу воротиться назад?». И повелел скорее вооружаться.

А Семен Мелик поведал великому князю: «Уже царь идет через Гусин брод, только одна ночь между их и нашими полками, рано утром царь будет на Непрядве-реке. Тебе, великий князь, следует сегодня же вооружаться, ибо рано утром подоспеют татары». Великий князь Дмитрий Иванович с братом своим князем Владимиром Андреевичем и с новонареченными братьями литовскими князьями Ольгердовичами с шестого часа начали полки строить. Был среди них один воевода, пришедший с литовскими князьями, по имени Дмитрий Боброк, родом из Волынской земли. Это был знаменитый воевода и полководец, и он очень хорошо по достоинству построил полки, где кому стоять подобает по достоинству.

Великий князь, взяв брата своего князя Владимира, и литовских князей, и воевод, и всех местных князей, выехал на высокое место, и посмотрел на полки свои, увидел образ Спасителя, изображенный на христианских знаменах, как будто светильники какие-то солнечные светились. Шумят развернутые знамена, развевающиеся, как облака, тихо трепещут, как будто хотят говорить. У русских богатырей хоругви как живые развеваются, а доспехи русских воинов как вода при ветре колеблются, а шеломы на головах их золотом украшены, как утренняя заря в солнечную ясную погоду, а яловцы их шеломов, как огненный. пламень, пышут.

Впечатляющее и ужасное зрелище — такое собрание удалых русских князей и детей боярских и их построение! Все одинаково единодушно готовы друг за друга умереть, и единогласно говорили они: «Все-святый господи, посмотри на нас, даруй православному нашему великому князю победу над погаными, как Константину покорил ты его врага Максентия, а Давиду — Голиафа». Удивились литовские князья, говорили друг другу: «Нет более достойного воинства ни при нас, ни до нас, ни после нас не будет. Как Гедеоновых всадников, и даже более того, господь их силою своею вооружил».

Великий князь Дмитрий Иванович, увидев, что полки его подобающим образом вооружены, развеселился сердцем и, сойдя с коня, упал на колени перед великим полком и перед черным знаменем, на котором изображен образ владыки нашего Иисуса Христа, и начал из глубины сердца взывать: «О владыко вседержитель, посмотри всевидящим оком на людей твоих, которые твоею рукою сотворены и твоею кровью искуплены; ты освободил нас от рабства у дьявола. Услышь, господи, молитвы наши и обрати лице свое с яростью на нечестивых, которые причиняют зло рабам твоим. Молюсь образу твоему святому, и пречистой твоей матери, и твердому и необоримому молитвеннику о нас к тебе, русскому святителю Петру митрополиту. На его молитву надеюсь, молю и призываю имя твое святое». Кончив молитву, снова сел он на коня и стал по полкам ездить и каждому полку говорить своими устами: «Братья мои! Русские удальцы от мала до велика! Уже ночь настала, и день грозный приблизился. В эту ночь молитесь, мужайтесь и крепитесь. Господь силен в битве. Будьте каждый на своем месте, не нарушайте порядка. Утром нам не успеть построиться, ведь гости наши уже близко. Выпьем общую чашу на реке Непрядве. Это будет, та самая чаша, передаваемая из рук в руки, которой мы, друзья мои, так жаждали еще на родине. Будем уповать на бога живого, и мир да будет вам, братья мои! Утром, когда татары подоспеют, мы будем готовы встретить их».

Брата своего князя Владимира великий князь отправил вверх по Дону в дубраву, чтобы спрятать в отдалении полк, и дал ему достойных витязей от двора своего. И отпустил с ним знаменитого того воеводу Дмитрия Боброка Волынца.

Уже настала ночь накануне светоносного дня Рождества пресвятой богородицы. Хотя осень обычно бывает дождливой, в ту ночь была тишина и тепло, как в летние дни, и росистые туманы появились. Истинно сказано: «Ночь несветла неверным, а верным светла». И сообщил Дмитрий Волынец великому князю примету воинскую. Ведь заря вечерняя уже угасла. Дмитрий сел на коня и, взяв с собой только великого князя, выехал на поле Куликово. Став посреди обоих полков, повернулся к татарскому полку. Услышал он стук великий и клики, как будто начинается торг, или будто город строят, или будто трубы трубят. А сзади полков татарских волки воют очень грозно. А по правой стороне вороны и галки непрестанно кричат, и переполох в птицах: они перелетали с места на место, как будто горы тряслись. А напротив, на реке Непрядве, гуси, лебеди и утки крыльями необычно плещут, грозные предзнаменования являют. И сказал Волынец великому князю: «Что ты слышал, господин?». И сказал великий князь: «Слышал я, брат, сильную грозу». И сказал Волынец: «Повернись, князь, к русским полкам». Когда он обернулся, была великая тишина. И сказал Волынец великому князю: «Что ты, господин, слышал?». Он же сказал: «Ничего не слышал, только видел, что от множества огней занимаются зори». И сказал Во-лынец: «Господин князь, это хорошие приметы и знамения. Призывай бога небесного и не оскудевай верой». И снова сказал он: «Есть у меня еще примета». И, сойдя с коня, упал он на землю, на правое ухо, и лежал долго. И встал, и вдруг поник. И сказал великий князь: «Что это за примета, брат?». Он же не захотел сказать ему. Великий князь очень принуждал его. И он сказал: «Одна примета у меня тебе на пользу, а другая — скорбная. Слышал я, что земля плачет двояким образом: одна сторона земли, как некая женщина, оплакивала детей своих татарским голосом, а другая сторона, как некая девица, как свирель, свистела плачевным и одиноким голосом. Я много таких примет испытал, и поэтому надеюсь на вседержителя бога и на святых мучеников Бориса и Глеба. Я предвижу победу над погаными, но христиан много погибнет». Услышав это, великий князь заплакал и сказал: «Да будет воля господня». И сказал Волынец великому князю: «Не следует тебе, государь, никому в полку об этом говорить, вели им бога молить и святых на помощь призывать. Садясь на коня, пусть каждый крестом вооружается: это и есть оружие против врага».

В ту же ночь некий человек, разбойник, по имени Фома Хаберцыев, был поставлен великим князем в охранение на реке; человек он был простой, а поставлен был в сторожевой отряд от татар. Этому человеку, чтобы он поверил в чудо архистратига Михаила, бог открыл видение в ту ночь. Он увидел на высоте огромное облако, которое двигалось с востока, а из него вышли два светлых юноши, держащие в руках острые мечи, и сказали они полководцам татарским: «Кто велел вам губить отечество наше, которое нам господь даровал?». И стали их рубить, и ни один из них не спасся. И с тех пор тот человек стал веровать и сделался целомудренным и христолюбивым. Наутро он поведал об этом только великому князю. И тот сказал: «Никому не говори об этом». А сам, воздев руки к небесам, стал плакать и говорить: «Господи владыко человеколюбец! По молитвам святых мучеников Бориса и Глеба помоги мне, как ты помог Моисею на Амалика, и Давиду на Голиафа, и прадеду моему князю Александру на короля шведского, похвалявшегося разорить отечество наше. Ныне же, Господи не по грехам моим воздай мне, но излей на нас милость твою и просвети нас благо-утробием твоим. Не дай нас на посмеяние врагам нашим, да не порадуются враги наши на нас, да не скажут в странах иноверных: „Где он, бог их, на которого они надеялись?". Помоги, господи, христианам, призывающим имя твое святое!».

И вот настал великий праздник, начальный день спасения рода христианского, Рождество пресвятой богородицы, т. е. сентября 8 день. На рассвете дня воскресного, когда всходило солнце, был туман в то утро, развернулись флаги христианские, затрубили многочисленные трубы. Кони всех князей и воевод и всех удалых людей замерли от звука трубы. Каждый шел под своим знаменем. И все полки построились, как велел им Дмитрий Волынец. Когда настал первый час дня, с обеих сторон послышались звуки труб. Но татарские трубы вдруг замолкли, а русские зазвучали еще громче. А полки друг друга не видят из-за тумана. И всюду земля гремит, грозу передает с востока до моря и на запад до Дуная. А поле Куликово как бы прогибается, затряслись луга и болота, реки и озера из берегов вышли — ведь никогда еще не бывало стольких полков на месте том.

А великий князь, пересаживаясь с одного борзого коня на другого, ездил по полкам своим и говорил со слезами: «Отцы и братья, идите на подвиг ради господа, за веру христианскую! Эта смерть — не смерть, а вечная жизнь. Не желайте, братья, ничего земного, не помышляйте о богатстве, чтобы не совратиться на себялюбие, — чтобы Христос, наш бог и Спаситель, увенчал нас победными венцами!». И укрепил он речью своей полки русские. Исполнив это, пришел он под свое черное знамя, и сошел с коня, и сел на другого коня, и снял с себя царскую одежду, и в другую облачился. А коня своего отдал Михаилу Андреевичу Бренку, которого он безмерно любил, и одежду царскую на него надел, и то знамя велел рынде своему возить перед ним. Под этим знаменем и был убит Михаил Андреевич за великого князя.

Великий князь Дмитрий Иванович стал на месте своем, воздев руки к небесам, потом сунул руку свою за пазуху, где был у него живоносный крест, на котором изображены страсти Христовы, и заплакал горько и сказал: «На тебя только надеюсь, живоносное древо! Честный крест! Таким образом явился ты православному греческому царю Константину и дал ему победу в битве с нечестивыми, твоим всесильным образом победил он их, ведь не могут обрезанные против твоего образа устоять. И ныне покажи, господи, милость свою на рабах своих», — так он говорил.

В то время пришли посланные от преподобного игумена Сергия с письмом. В нем было написано так: «Великому князю Дмитрию, всем русским князьям и всем православным христианам мир и благословение». Великий князь, услышав, что от преподобного старца послание принесено, принял послание, а посланника приветствовал любовно и тем посланием, как некиими бронями твердыми, укрепился. Посланный же подал ему дар от игумена Сергия — богородичную просфору. Великий князь съел тот хлеб святой, простер руки свои к небесам и воскликнул громким голосом:. «О великое имя святой троицы! Пресвятая госпожа богородица, помоги нам молитвами твоими и молитвами преподобного игумена Сергия!».

И сел великий князь на коня своего, крепко держа его в руках, и взял палицу свою железную, и выехал из полка; желал он сам начать — от горести душевной и за свою обиду. Многие князья русские и воеводы удерживали его, не пускали его, говоря: «Не следует тебе, государь, великий князь, в нашем полку быть, тебе надлежит в своем полку стоять и за нами наблюдать, — а то перед кем нам показать, как мы бьемся. Если бог, по милости своей, тебя, государя, великого князя, спасет (а нам как бог судит — кому смерть, кому жизнь), — как же ты сможешь узнать, кого из нас почтить и пожаловать? Мы готовы ныне

головы свои сложить за тебя, государя, великого князя. А тебе, государь, следует увековечить тех, кто за тебя, государя, головы свои сложит, и в книги соборные записать их для памяти, для сынов русских, которые после нас будут, как царь Олентий увековечил память Феодора Тирона. Если тебя одного убьют, то можем ли мы рассчитывать, что нас не забудут? Если мы все живы будем, а ты один погибнешь, — что за успех нам будет? Мы будем как стадо овец без пастыря, побредем мы, ничего не видя, и пришедшие волки разгонят нас, и кто сможет собрать нас? Государь, тебе надлежит спасти себя и нас». Великий князь прослезился и сказал им: «Братья мои милые, хороши ваши речи, я не могу возразить, правильно вы говорите, и ваши речи делают вам честь. Но знаете и понимаете, братья мои, мучение страстотерпца Христова Арефы, который был замучен Иустинианом, царем омиритским. Через много дней царь велел вывести его на площадь и отсечь ему голову. Доблестные воины этого сильного воеводы друг перед другом спешат на смерть, преклоняют головы свои под меч и видят уже конец своей жизни. А тот сильный воевода Арефа запретил это своему войску и сказал: «Послушайте, братья мои, вернитесь, ведь я у земного царя был выше вас и дары прежде вас получал. А теперь прежде вас подобает мне увидеть царя небесного и венец от него принять. Прежде ваших моей голове положено быть отсеченной». И подошел воин, и отсек ему голову, а после и пятьсот воинов казнены были. Так и теперь, братья, кто выше меня среди русских князей? Я был вам глава и блага'от бога получил. Разве я не могу теперь перенести испытание? Из-за меня одного началось нашествие на Русь. Как же я могу видеть, как вас убивают, а сам стоять и смотреть? И всего прочего я не вынесу. Нет, я хочу общую с вами чашу испить и общей с вами смертью хочу умереть. Если умру — вместе с вами. А сейчас останемся, и потянемся за передовым полком, выступившим впереди нас».

А передовой полк ведет Дмитрий Всеволож, а справа от него идет Микула Васильевич с коломёнцами и со многими другими. А у татар оба полка бредут вместе, им негде разойтись, мало места. А безбожный царь Мамай выехал на высокое место с своими князьями-темниками, глядя на кровопролитие человеческое.

Уже полки близко сошлись. И выехал из полка татарского один печенег, похваляясь своим мужеством и храбростью, подобный древнему Голиафу. Увидел его чернец Пересвет, который был в полку Дмитрия Всеволожа, выехал из полка и сказал: «Этот человек ищет подобного себе. Я хочу с ним встретиться!». Был на нем шелом архангельского образа — он был схимой вооружен по повелению игумена Сергия, и сказал он: «Отцы и братья, простите меня, грешного! Брат Ослябя, моли бога за меня, поддержи меня против этого печенега! Преподобный отче Сергий, помоги мне молитвой твоею!». И устремился он на врага своего. Христиане все воскликнули: «Боже, помоги рабу своему!». И они крепко ударились копьями, и земля едва-едва не проломилась под ними, а кони их окарачились. Они же оба упали на землю и тут же скончались.

И вот настал второй час дня. Увидел это великий князь и сказал своим полководцам: «Видите, братья, гости наши приближаются к нам, будет тут нам наша круговая чаша, из которой мы все выпили и веселы. Уже время надлежащее настало, час пришел». И ударил каждый по коню своему, и крикнули все единогласно: «С нами бог!». И опять сказали: «Боже христианский, помоги нам!». А татары на своем языке восклицали.

И сошлись жестоко, треснули копья харалужные, звенят доспехи золоченые, стучат щиты червленые, гремят мечи булатные, блещут и сабли булатные. А многие не только оружием побиты, но друг друга давят, и под конскими ногами умирают, и от великой тесноты задыхаются, потому что невозможно им было вместиться на поле Куликовом между Доном и Мечей, тесно им было на том поле, ибо сильные полки соступились, а из них вытекают кровавые реки. И трепетали молнии от блистания мечей и сабель булатных, и был будто гром от ломания копий. Ужасно и страшно было видеть этот грозный час смертный — в один этот час в мгновение ока столько тысяч человек погибает, созданий божиих! Ибо воля господня совершается. В то время реки в тех местах помутнели, затряслись болота и луга, и озера из берегов вышли, затоптались холмы высокие, а траву подмыло потоками крови, льющейся как потоки речные во все стороны. И до пятого часа бились, не ослабевая, христиане с татарами.

Когда настал шестой час, по божьему попущению за наши грехи стали одолевать татары. Многие из русских вельмож уже погибли. Удальцы русские, как сильные деревья, сломились. То не туры ревут — то русские удальцы врыты в землю конскими копытами, многие сыновья русские погибли. И самого великого князя ранили. И он склонился с коня и выехал с побоища еле-еле, он не мог уже биться. А татары многие знамена великие подсекли, но божьей помощью не до конца были истреблены русские, но более укрепились.

Слышали мы свидетельство верного очевидца, который был в полку князя Владимира Андреевича: он поведал великому князю видение такое: «В шестой час этого дня видел я, что небо над вами разверзлось и вышла багряная заря и низко держалась над вами. И это облако было наполнено рук человеческих, а каждая рука держала или венцы, или потиры, или свитки пророческих изречений и иные дары неведомые. Когда настал шестой час, многие венцы от этого облака опустились на полки русские».

Когда шестой час прошел, татары обступили христиан со всех сторон. И уже мало полков христианских, но все полки татарские. Увидел это князь Владимир Андреевич, не мог терпеть такую беду, сказал Дмитрию Волынцу: «Брат Дмитрий, что пользы от нашего стояния и кому мы теперь поможем?». И сказал Дмитрий Волынец: «Беда велика, княже, но еще время не пришло. Начинающий не вовремя получает

беду. Потерпим еще, помучаемся до времени подходящего, до того часа, когда воздадим воздарение нашим противникам. А сейчас только бога призывайте и ждите восьмого часа, ибо тогда будет с нами благодать божья и помощь христианам». Князь Владимир Андреевич, воздев руки к небесам, сказал: «Боже отцов наших, сотворивший небо и землю, перед нами враги наши, они причиняют нам вред. Не дай, господи, врагу нашему злорадствовать над нами. Мало накажи, много помилуй, господи, ибо ты милостив!». Сыны русские в полку его плакали, видя, как погибают их друзья, непрестанно рвались они, как приглашенные на свадьбу сладкого вина пить. И один видел, как убивают отца, а другой — брата, а третий видит детей своих погибающих. Хорошо бы теперь старому помолодеть, а молодому храбрость свою испытать. И не перестают воины русские плакать и рваться в бой. А Волынец не разрешает им, говоря: «Подождите, буйные сыны русские. Будет вам с кем утешиться, есть еще с кем пить и веселиться!». Когда настал восьмой час, внезапно потянул южный ветер сзади. И воскликнул Волынец громким голосом: «Князь Владимир, час настал и время пришло!». И еще сказал он: «Смелее, братья и друзья, сила святого духа помогает нам!». И выехали, из дубравы единомысленные друзья, как соколы обученные ударили на стаю журавлей. А стяги их направлены крепким воеводой. Были они как отроки Давидовы, и сердца у них будто львиные, и были они подобны волкам, нападающим на стадо овец. И ударили они внезапно.

Поганые, увидев это, закричали: «Увы нам, русские нас перехитрили: худшие с нами бились, а лучшие сохранены». И обратились в бегство поганые, и показали спины. Сыны русские силою святого духа и помощью святых мучеников Бориса и Глеба как лес валили поганых, и те, как трава под косой, ложились. Русскими мечами иссечены татарские полки. Бегут татары, говоря своим языком: «Увы тебе, прославленный Мамай! Высоко ты вознесся, до ада сошел». Многие наши раненые помогали, и секли их без милости, и ни один из них не мог убежать, потому что кони их во время побоища истомились. '

Царь Мамай, увидев новых людей, выехавших из дубравы, и своих, так неожиданно побиваемых, стал призывать богов своих: Перуна, Салмана, Раклия, Руса и великого своего помощника Магомета. И не было ему никакой помощи от них, потому что сила святого духа как огнем пожигает. Татарские полки русскими мечами изрублены. И сказал царь Мамай алпаутам своим: «Бежим, братья, ничего хорошего я не жду, хоть головы свои унесем». И побежал он с четырьмя мужами.

Многие из христиан гнались за ними далеко, но кони их не выдержали, потому что под теми были кони свежие, не бывшие в бою. Гнались русские удальцы, пока всех татар не настигли, и вернулись. И нашли трупы татар на той стороне реки Непрядвы, где русские полки не были. Они были убиты святыми мучениками Борисом и Глебом, о которых рассказал Фома Берцыев, когда стоял в сторожевом отряде. Возвращаясь с побоища, собирались сыны русские каждый под свое знамя.

Князь Владимир Андреевич стал на поле битвы под черным знаменем. Не нашел он брата своего, великого князя Дмитрия Ивановича, только нашел одних литовских князей. И велел князь Владимир трубить в сборную трубу. И трубили два часа, но великий князь не нашелся. И стал князь Владимир плакать и кричать, и по полкам ездил сам, и не нашел брата своего, великого князя Дмитрия, и стал спрашивать: «Кто, братья, видел или слышал про государя нашего великого князя Дмитрия Ивановича, когда и где он был? Сейчас мы в таком положении,

о котором сказано: „Поражу пастыря и разбредутся овцы". Кому принадлежит честь, кто в победе этой победителем явится?». И сказали литовские князья: «Мы думаем, что он жив, только сильно ранен и может быть среди трупов». А другие сказали: «Видели его в пятый час, и он крепко бился». А другой сказал: «А я видел его еще позднее того в битве, четыре татарина наседали на него». А один юрьевский юноша, князь Стефан Новосильский, тут стоял и сказал: «Я видел его незадолго до твоего приезда, пешком шел он по побоищу и был сильно ранен, и преследовали его четыре татарина. И я бился с татарином, и с божьей помощью побил его скоро, и погнался за теми, которые так досаждали великому князю, но не мог догнать их, конь мой не мог быстро идти по трупам человеческим. Едва я догнал татарина и убил, вслед за ним напали на меня еще трое и здорово мне досаждали. По милости божьей, я от них отбился, третий побежал. Я гнался и за тем. Увидев это, иные татары напали на меня, и мне от них порядком досталось, много ран они мне нанесли, плохо мне пришлось, я едва спасся, упал с коня и был среди мертвых, пока ты не появился. Я думаю, что жив великий князь, но среди мертвых». И сказал князь Владимир: «Ты прав, Стефан».

И просил князь Владимир Андреевич искать великого князя, говоря: «Если кто найдет теперь великого князя, будут ему великие почести». Дружинники с усердием рассыпались по огромному грозному побоищу, искали победителя. Одни нашли Михаила Андреевича Бренка, думая, что это великий князь, а другие нашли князя Феодора Семеновича Белозерского, думая, что это великий князь, так он был на него похож.

А два некие воина, славные витязи, отклонились в правую сторону в дубраву. Одного звали Сабур, а другого — Григорий Холопишев, родом оба костромичи. Немного отъехав с побоища, нашли они великого князя, избитого и иссеченного сильно, лежащего под срубленным деревом, под березой. Увидев его, они сошли с коней и поклонились ему радостно. Сабур поспешил воротиться и сообщил князю Владимиру Андреевичу, что великий князь Дмитрий Иванович жив. И все князья и бояре быстро к нему бросились, соскочили с коней и поклонились великому князю, говоря: «Ты наш древний Ярослав, новый Александр, победитель врагов своих! Тебе, государь, честь этой победы воздается». Великий же князь с трудом едва проговорил: «Расскажите мне о победе». И сказал брат его князь Владимир Андреевич: «По милости божьей, и по молитвам божьей матери, и сугубыми молитвами родственников наших, святых мучеников Бориса и Глеба, и молением русского святителя Петра митрополита, и его помощника, нашего вооружителя игумена Сергия, и всех святых молитвами враги наши побеждены, и мы спасены».

Услышав это, великий князь встал на ноги и произнес псалом — «Песнь обновления дому Давидову»: «Вечером водворится плач, а заутра радость». И снова сказал он: «Восхваляю тебя, господи, боже мой, почитаю имя твое святое, ибо ты не дал нас на посмеяние врагам нашим, не дал восторжествовать чужому народу, который на меня такое замыслил». И сказал псалом седьмой: «Суди, господи, меня по правде моей и незлобивости». И из семидесятого псалма: «Я всегда уиоваю на тебя и всякую хвалу тебе вложу в уста свои».

И привели великому князю смирного коня. И сел он на этого коня, и выехал на побоище, и увидел многое множество перебитого своего войска. А татар было перебито в четыре раза больше. И обратился он к Волынцу и сказал ему: «Брат Дмитрий, ты истинно мудр, приметы твои правильные, тебе следует быть всегда воеводою».

И начал он с братом своим и с новонареченными братьями, литовскими князьями, и со всеми другими, оставшимися в живых, ездить по побоищу, из глубины сердца восклицая и обливаясь слезами. Подъехал он к тому месту, где лежали князья белозерские, все вместе зарубленные; они отважно бились и друг за друга умерли. Вот имена их: князь Федор Романович Белозерский и сын его, князь Иван, князь Федор Торусский, брат его, князь Мстислав, князь Дмитрий Александрович Монастырев, Тимофей Васильевич окольничий, Семен Михайлович, Василий Порфирьевич, Михайло Каргаша Иванович, Иван Александрович, Андрей Серкиз, Волуй Окатьевич, Дмитрий Мичень, Александр Пересвет, Григорий Ослябя. Тут же рядом лежит Микула Васильевич. Над ним стал государь, и одарил его дарами своей любви, и стал плакать и говорить: «Братья мои милые, князья русские, если имеете дерзновение ко господу, молитесь о нас. Я энаю, что бог послушает вас. И еще молитесь, чтобы нам быть вместе с вами».

И приехал он на другое место, и нашел наиерсника своего Михаила Андреевича Бренка, а около него лежал Семен Мелик, надежный страж, а около них Тимофей Волуевич убит был. Над ними встав, великий князь плакал и говорил: «Братья мои возлюбленные, вы убиты за сходство со мной. Брат Михаил, кто еще такой раб, который мог бы так служить своему государю, как ты, — ведь ты за меня сам на смерть пошел! Только в полку царя Дария был такой, который так же поступил». И Мелику он сказал: «Крепкий мой сторож, твоей стражей мы все охранены».

И на другое место он приехал, и увидел Пересвета чернеца, лежащего рядом со знаменитым богатырем, и сказал: «Видите, братья, того, кто начал нашу победу. Он победил подобного себе человека, от которого многим пришлось бы испить горькую чашу». И еще он увидел знаменитого воина Григория Капустина.

Встал великий князь на месте своем и повелел трубить сбор. Храбрые друзья, достойные витязи, испытавшие оружие свое о сынов измаильтянских, со всех сторон шли на звук трубы, ликуя, и пели они песни — одни богородичные, другие — мученические и иные духовные песнопения.

Когда все собрались, великий князь Дмитрий Иванович, став посреди них и плача от радости сердца своего, сказал: «Братья, князья русские и воеводы, поместные князья, сыны Русской земли! Вам подобает так служить, а мне надлежит по заслугам вас наградить. Если господь сохранит меня и я буду на своем престоле, на великом княжении, тогда я по достоинству одарю вас. А сейчас нужно вот что сделать: каждому нужно ближнего своего похоронить, чтобы не были в пишу зверям тела христиан».

И стоял князь великий за Доном восемь дней, пока разобрали тела христианские от татарских. Христиан похоронили, скольких успели. А тела нечестивых были брошены на съедение и расхищение зверям.

А поганый окаянный царь Мамай побежал в Орду, собрал большое войско и решил снова идти на Русь. Но на него пошел войной царь по имени Тохтамыш из Синей Орды, весьма сильный, и учинил он великую битву с Мамаем, грозное побоище, и победил Тохтамыш Мамая, и войско Мамая разбил. Мамай обратился в бегство и добежал до моря, где стоял город Кафа. Имя свое он утаил, но был опознан одним фряжским купцом и был убит им. Так он окончил окаянную жизнь свою. А Тохтамыш воцарился в Орде.

Великий князь Дмитрий Иванович сказал князьям и воеводам: «Братья мои милые, князья русские и воеводы поместные, сосчитайте, скольких князей и воевод у нас нет и младших воинов». И сказал московский боярин Михайло Александрович: «Государь Дмитрий Иванович, у нас нет сорока больших бояр московских, да двенадцати князей бело-зерских, да тридцати бояр и посадников новгородских, да четырнадцати бояр серпуховских, да четырнадцати бояр переславских, да двадцати пяти бояр костромских, да тридцати пяти бояр владимирских, да сорока бояр муромских, да пятидесяти бояр суздальских, да тридцати трех бояр ростовских, да двадцати двух бояр дмитровских, да пятидесяти бояр углечских. А погибло, государь, у нас дружины двести пятьдесят тысяч. Слава господу богу, что помиловал он тебя, государь, великого князя и всю Русскую землю. А осталось, государь, 50 тысяч».

И сказал великий князь Дмитрий Иванович: «Братья, князья русские, и воеводы поместные, и бояре сильные, и все удалые сыны русские! Вы еще на Руси такое слово между собою сказали, чтобы служить верно и головы свои за веру святую русскую сложить. И вот пришлось, братья, найти вам это место суженое за тихим Доном, за быстрым Днепром, на поле Куликовом, на реке Непрядве — положили головы свои за веру христианскую, и за святые божии церкви, и за землю Русскую. Простите меня, братья мои, и благословите в этом веке и в будущем».

И возвратился великий князь Дмитрий Иванович с победой и пошел к городу своему Москве с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, и с оставшимися воинами. А литовским князьям воздал он честь и дары великие. И пошли они по своим городам и вотчинам. А русские удальцы торжествовали с богатой добычей и пошли в свою землю, ззяв коней, волов, верблюдов, меды, и вина, и сахар. Пронеслась слава над землей языческой, ревут рога великого князя по всем землям, пошла весть по всем городам — к Орначу, Риму, Кафе, к Железным Воротам и к Царьграду — похвала великому князю.

Воздадим же хвалу Русской земле! Град Москва — всем глава. Владимир и Ростов славу богу воздают, по всем городам прославляют милость божью.

А когда шел великий князь обратно, рязанцы ему неприятность причинили — мосты на реках разрушили. Великий князь хотел на князя Олега рать послать.

Услышали Ольгерд Литовский и Олег Рязанский, что великий князь Дмитрий Иванович победил своих врагов, князь Олег Рязанский сбежал из Рязани на большой остров с княгинею своею и с боярами. Рязанцы же били челом великому князю. И так Олег Рязанский прожил два года, а потом обратился с грамотой к великому князю Дмитрию Ивановичу. А Ольгерд Литовский, хотевший Москвой владеть, вернулся с позором домой и не только Москвы не получил, но и своей вотчины лишился.

Великий князь Дмитрий Иванович с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, и с оставшимися князьями и воеводами и воинством пришел к Москве, слава богу, здоровым. И встретили их архимандриты и игумены и протопопы и весь священнический и иноческий чин с крестами и чудотворными иконами. Потом князья и бояре и весь народ, также и великая княгиня Евдокия со своими детьми и прочие княгини и боярыни, все единогласно восхвалили бога, избавившего их от страшного нашествия Мамая, а великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его князю Владимиру Андреевичу честь воздали как победителям, а также и прочим князьям и боярам, и всему войску честь воздали по достоинству. Великий князь Дмитрий Иванович пришел в Москву в год 6889 октября в 3 день и войско свое распустил по домам.

В тот же год Пимен был поставлен митрополитом и пришел в Москву.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Д. С. Лихачев

МИРОВОЕ ЗНАЧЕНИЕ КУЛИКОВСКОЙ ПОБЕДЫ

Победа объединенных сил русских княжеств под предводительством московского великого князя Дмитрия Ивановича 8 сентября 1380 г. имела огромное значение для всего южного и восточного славянства; больше того — для всех народов Восточной Европы. Она произошла в момент наибольшего натиска на все славянство Османского государства, с одной стороны, и Золотой Орды — с другой.

15 июля 1389 г. войско сербского князя Лазаря потерпело страшное поражение на Косовом поле. Несмотря на мужественное сопротивление, Сербия превратилась в вассала Турции. В 1393 г. Турецкая империя уничтожила болгарское Тырновское царство, а в 1396 г. — Видинское. И это произошло в тот период, когда и Сербия, и Болгария переживали огромный культурный подъем, когда искусство обогащалось новыми предвозрожденческими принципами, а в литературе появилась и расцвела Тырновская литературная школа.

К счастью для Руси и для южнославянской культуры, в течение всей середины и второй половины XIV в. Русь, явилась хранительницей письменного наследия славянства, и здесь, на Руси, происходил аналогичный подъем культуры, что и в южнославянских странах. На Руси рука об руку с русскими книжниками, с русскими зодчими и живописцами в это время работают болгарские, сербские и византийские мастера. На Русь устремляются спасающиеся от османского ига книжники, художники, переносятся книжные богатства, формируется не только русское национальное самосознание, но и сознание славянской общности.

Куликовская победа пришла на гребне этого культурного подъема и сама явилась новым толчком к дальнейшему росту культуры и национального самосознания.

Как же развивались события?

Ханская власть на Руси не была властью одной какой-либо национальности. В начале XIII в. государство Чингисхана, а потом Батыя, покорившее себе Русь, образовалось еще до того, как в его пределах появились нации и национальности. Это было объединение различных племен, связанных между собой общностью военных интересов, стремлением захватить добычу, получать дань с покоренных народов.

Когда «татары», как называли их русские летописи и былины, появились на границах Руси, летописцы правильно писали: «Никто их хорошо не знает: кто они такие, откуда они пришли, что они за народ и какого они племени», а затем с сомнением передавали на этот счет различные слухи.

Завоеватели, пришедшие в XIII в. с Батыем, постепенно растворились в Кыпчакской степной среде, да и впоследствии войско ханов было многоплеменным и колеблющимся в своем составе. Ханы мобилизовали в свое войско жителей покоренных ими стран.

С установлением чужеземного ига началось отставание и социального и культурного развития Руси. Это и понятно: люди думали по преимуществу о самосохранении. Летописец пишет, что даже «хлеб не шел в рот от страха».

Отставание от нормального развития охватило не только покоренных, но и самих покорителей. Их развитие не могло происходить нормально. Чужое, награбленное и даровое богатство не шло впрок. Оно не стимулировало труда — подлинную основу социального и культурного движения вперед. Характерно, что перед своим походом на Русь, приведшим к его полному поражению на Куликовом поле, хан Мамай самонадеянно разослал приказ по улусам не сеять хлеб: «будем, мол, осенью на русских хлебах».

Поэтому свержение ига было необходимо для народов всей Восточной Европы, а для. народов Южной Европы оно знаменовало собой общую надежду на грядущее освобождение из-под «ига ущербной луны».

Куликовская победа не означала полного уничтожения ига, но, как мы увидим, привела к резкому перелому в самом характере золотоордынского властвования на Руси и сделала несомненным для всех грядущее полное освобождение от национального порабощения.

Ханская власть стремилась разделять и властвовать, натравливать русских князей друг на друга. Однако Москва вопреки намерениям Орды постепенно становилась объединяющим центром Руси. Этому способствовали многие условия: и удачное расположение Москвы на скрещении торговых дорог в некотором удалении от Золотой Орды, и политическая энергия и дипломатическая изворотливость московских князей. Некоторое время роль объединителя Руси колебалась между Москвой и Тверью, но в конце концов Москва вышла победительницей. Она стала центром складывающейся великорусской народности.

Орда в это время обладала огромными пространствами и неисчислимыми людскими ресурсами. Она владела и Крымом на юге, и устьем Сырдарьи на востоке. Но, как и всякое военное государство, она не имела надежной экономической основы и не была национально единой. В середине и второй половине XIV в. Орда сама раздиралась внутренними усобицами. То, в чем она видела надежный залог своего владычества на Руси — отсутствие политического единства, это-то и поразило ее саму.

В 1378 г. русские победили ордынцев во главе с Мамаем на реке Боже. Это была первая крупная, но еще не решающая победа Руси. Хан Мамай, которому удалось захватить власть в Орде, стал готовиться к огромному походу на Москву, стремясь получить подавляющий численный перевес над русскими. В войско он включил различные племена и нанял многочисленных наемников, включая опытных в военном деле генуэзцев из Крыма. Кроме того, он подготовлял свой поход дипломатически, пытаясь изолировать Москву и привлечь на свою сторону Литву и слабую, постоянно подвергавшуюся разорению пограничную Рязань.

Но Мамаю не удалось сохранить своих приготовлений в тайне. Дмитрий Московский стал готовиться к войне заранее и начал спешно собирать свои войска, как только осенью 1380 г. огромное войско Мамая появилось на реке Воронеже.

Дмитрию важна была не только армия, но и поддержка простого народа Руси: крестьянства, ремесленников, торговцев. И вот тут он пошел на очень решительный шаг.

В пределах Московского княжества существовал бедный монастырь, основанный Сергием Радонежским во имя Троицы — древнерусского символа единения и готовности к самопожертвованию.

Основатель монастыря Сергий считал бедность и труд основными монашескими подвигами. Сам он одевался так бедно, что приходившие к нему не могли поверить, что перед ними прославленный игумен, по одному слову которого закрылись все церкви в Нижегородском княжестве, когда нижегородский князь осмелился ослушаться Москвы. Сергий сам строил кельи для своих монахов, таскал в гору воду для монастыря, шил бедную монашескую одежду и копал огороды. Именно благодаря своему трудовому образу жизни и искусству в работе простых крестьян и ремесленников, он пользовался громадным нравственным авторитетом среди населения Руси. Дмитрий не вызвал Сергия в Москву, а сам пришел к нему за благословением перед походом, и Сергий дал ему двух монахов. Разумеется, вряд ли два монаха могли как-то «физически» усилить русское войско в битве, в которой принимали участие стотысячные армии, но морально эти два воина в монашеских одеждах имели громадное значение в условиях средневекового главенства церкви в духовной жизни. Дело в том, что монахи не могли сражаться и носить оружие, быть воинами. То, что в войске Дмитрия появились ратники монахи, означало, что война с чужеземными завоевателями — священное дело, общий долг всех русских людей.

С войскам: и Дмитрия двинулись и народные ополчения.

Перед решительным сражением московский великий князь Дмитрий устроил в месте сбора — в Коломне — смотр русскому войску. Смотр этот также должен был поднять дух русского войска, помочь русским воинам осознать свою многочисленность и силу. Дух русского войска поднимали великолепные новые каменные стены Московского кремля, построенные в 1366–1367 гг., новые храмы в Коломне и Серпуховском княжестве.

Когда дошли до Дона около впадения в него речки Непрядвы, перед русскими предводителями встал вопрос: дожидаться ли войск Мамая, прикрывшись рекой, или, рискуя в случае поражения погубить все войско, перейти Дон и, отрезав себе все пути к отступлению, сражаться до последнего… И Дмитрий вместе со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем Серпуховским решительно и мужественно избрали второе. Они перешли Дон. Позиция была удачной в том отношении, что врагам нельзя было, пользуясь своей многочисленностью, охватить русское войско с флангов, как это всегда делали войска степняков. Нельзя было и ввести в бой многочисленную конницу развернутым фронтом. К тому же русским удалось спрятать в дубраве запасный полк, и об этом не узнали ордынцы.

Натиск войск Мамая был ужасающим, и первая половина битвы стоила обеим сторонам огромных жертв. Русские стали отступать, оттесняемые к Дону. Надо было иметь огромное самообладание, чтобы, видя поражение своих, выдержать время, не вступить в бой слишком рано спрятанному в дубраве запасному полку. Этот момент был найден: как только ханское войско миновало дубраву, свежие силы русских внезапно выступили и ударили в тыл врагу. Поражение Мамая было полным, и преследование противника затянулось за ночь.

Дмитрий, прозванный за свою победу Донским, на следующий день «встал на костях» ж почтил память погибших, прощаясь с ними и прося их о прощении.

Еще перед битвой Дмитрий пригласил с собой сурожских (крымских) купцов, в большинстве своем генуэзцев, чтобы они были свидетелями его победы и разгласили о ней повсюду. И «шибла слава» о русской победе по всему Востоку и Западу. Среди городов, куда донеслась весть о победе1 в наиболее известном из древнерусских произведений о Донской битве — «Задонщине» — упоминается ж Рим, и Кафа в Крыму, и Железные Ворота (Дербент) на Каспийском побережье Кавказа, а также болгарский город Тырново. И последнее особенно знаменательно: русская победа рассматривалась в «Задонщине» в ее общеславянском значении.

Но Орда не теряла надежды восстановить свое господство на Руси. Через два года преемник Мамая хан Тохтамыш вторгся новым внезапным походом на Русь и хитростью захватил и разорил Москву. От систематического сбора дани и управления русскими княжествами Орда перешла к хищническим набегам и захватам. «Татарская» власть на Руси резко переменила свой характер. Орда уже не назначала великих князей. Они перестали быть ордынскими ставленниками на Руси. Великие московские князья стали пользоваться традиционным законным наследственным правом и передавать московское великое княжение старшему сыну.

В 1395 г. на Москву снова идет походом знаменитый и грозный завоеватель всей Передней Азии — хан Тамерлан (Темизр-Аксак, т. е. Желеа-

вый Хромец, как звали его русские летописи).1 Сын Дмитрия Донского Василий Дмитриевич собрал войско и выступил ему навстречу. Но страшный завоеватель Тамерлан, перед которым дрожала вся Европа, не решился напасть на русское войско и от города Ельца повернул обратно. Василий прекратил уплату дани Орде.

Снова пошел на Москву хан Едигей, и снова в глубокой тайне. Его поход был похож на грабительский налет. Едигею удалось осадить Москву. Взяв откуп, он удалился. От покорности Москва перешла к сопротивлению, и Золотая Орда принуждена была захватывать добычу только набегами. Неизбежность освобождения Руси становилась все более очевидной для обеих сторон. А ровно через сто лет после Куликовской битвы в 1480 г. Иван Третий бросил на землю ханскую золотую басму, которой были снабжены послы хана в качестве знака их полномочий, и топтал ее ногами. Иго окончательно закончило свое существование. Встретив могучее русское войско, после многодневного знаменитого «стояния на Угре» ханское войско без боя повернуло назад.

Русские с уважением относились к татарам как к сформировавшемуся уже к тому времени народу, к их военным способностям, и никогда не проявляли чувства своего расового превосходства. Татарская знать принималась в русское дворянство. Сохранилось предание, что выезжавшие на Русь татарские князья зимой получали шубу с княжеского плеча, летом — княжеский титул. Эта была шутка, но шутка, отражавшая положение, при котором татарские вельможи ценились на Руси. А татарские торговцы и ремесленники свободно ездили по всей Руси без всяких ограничений, в русском войске были татарские отряды.

Выехавший на Русь еще в конце XIII в. Петр «царевич ордынский» стал почитаемым русским святым, однако приходившие на Русь набегами татары были злейшими врагами русского народа, ненависть к которым запечатлели русские былины и исторические песни.

Подъем, предшествовавший Куликовской победе и последовавший за ней, ярко запечатлелся в русском искусстве и русской литературе. В живописи этот подъем ознаменован творчеством Андрея Рублева, в литературе — творчеством Епифания Премудрого, в эпосе — завершением создания киевского цикла былин, в политической мысли — обращением к традициям времен независимости Руси, в исторической мысли — созданием ряда огромных московских и новгородских летописных сводов, а в письменности вообще — появлением многочисленных и сложнейших переводов теологической литературы с греческого. Мы можем предполагать, что к этому же времени относится и подъем русской церковной музыки (многие тексты стали в это время не читаться, а петься), и подъем естественнонаучных знаний о мире.

Что самое важное в том культурном подъеме, на гребне которого пришла Куликовская победа, — подъеме, который отчасти предшествовал битве и морально ее подготовил, затем продолжался после победы?

Самым значительным было обращение во всех областях культуры к человеку, к его внутренней жизни, к его достоинству, к его личности.

Взгляните на фрески Рублева во Владимирском соборе, на его произведения в иконописи, на произведения Феофана Грека (хоть и грек по происхождению, он был все же явлением русской культуры — именно «явлением», потому что такое не часто встречается в культуре и искусстве)» на произведения живописи того времени в целом. Какое поразительное и какое «тихое» чувство собственного достоинства в образе человека того времени! Даже не ум, а мудрость, даже не стойкость, а готовность к самопожертвованию, даже не чувство долга, а готовность нести служение идее. Такое не могло быть выдумано художником, если его не было в жизни. Сверхличностное начало светится в образе человека, излучается им. А если мы примем во внимание, что тонкий вкус и своеобразный аристократизм духа в цветовых сочетаниях, в композиции и движении линий не могли оставаться без отклика в восприятии современников, то характер человека этого времени, человеческий идеал, к которому стремились люди конца XIV — начала XV в., предстанут перед нами во всем их скромном величии.

Но ведь то же удивительное человеческое и человечное начало звучит и в произведениях зодчества начала XV в. Собор Андроникова монастыря и церковь Успения в Звенигороде во всем соразмерны человеку, отражают его веру в себя, не пытаются величием и величиной подавить окружающую природу и окружающих людей. Они просты и гармоничны — гармоничны в собственных внутренних пропорциях и линиях и одновременно находятся в гармонии с окружающим их миром. В них ощущается обращение к образам Руси времени ее независимости, к храму Покрова на Нерли XII в. Принято говорить, и не без основания, о родстве архитектуры и музыки. Зодчество сравнивают (и сколько раз!) с застывшей музыкой. Древнерусские же храмы этого времени — это застывшая русская протяжная песнь. Это голос человека — не инструмента.

В литературе в это же время развивается стиль, способный передавать глубокую взволнованность человека, — стиль эмоциональный и филологически сложный (отсюда и прозвание главного представителя этого стиля — «Премудрый»).

Почему же возникло это особое внимание к человеку? Время, когда человек оценивался главным образом по своему положению в иерархии феодального общества, проходило. Нужны были личные качества человека. Только они могли обеспечивать полную жертвенности борьбу за национальную независимость.

И еще одна черта была свойственна культуре этого времени — времени подъема национального самосознания: глубокий интерес к истории. В конце XIV и начале XV в. на Руси, а на Балканах в течение всего XIV в., возрождались интерес и уважение к своему прошлому.

Все эти черты, общие для восточнославянских и южнославянских культур. И именно эта общность делает значение Куликовской победы таким широким и всеобъемлющим. Если в настоящее время мы имеем хотя и далеко не полное, но некоторое представление о письменности на Балканах и на Руси, то этим мы в значительной мере обязаны тому, что шестьсот лет назад события на Куликовом поле сдержали натиск ордынских войск, а ровно через сто лет, в 1480 г., Русь окончательно освободилась от иноземного ига. И это в значительной мере помогло сохранить культурные ценности южного и восточного славянства. Сюда, на Русь, спасаясь от османского ига, уходили южнославянские книжники, художники и общественные деятели, такие как Киприан, Григорий Цамблак, Арсений Грек, Феофан Грек, Пахомий Серб, сюда еще раньше приехали работать безвестные сербские художники, расписавшие новгородскую церковь Спаса на Ковалеве как раз в год КуликоЕской победы и изобразившие на стенах ее, в нижнем регистре, большие мужественные фигуры святых воителей. Сюда же на Русь тысячами в течение нескольких веков переносились книги. Здесь они переписывались и тем спасли в значительной степени южнославянскую культуру от полного забвения.

В. Т. Пашуmo

ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ КУЛИКОВСКОЙ БИТВЫ

Всемирная история убедительно свидетельствует, несмотря на много-численные завоевания, войны и битвы, о возобладании мира над войной, созидания и прогресса над разрушением и регрессом. Она же сохранила поучительные факты о незавидной конечной судьбе держав-завоевателей и торжестве правого дела борьбы народов за независимость. Одним из таких примеров является освободительная борьба русского народа против Золотой Орды.

1. УПАДОК ОРДЫ

В летописи истории человечества немало мрачных страниц, к' ним относятся и те, что посвящены монголо-татарскому нашествию на страны Азии и Европы, когда ордами Чингисхана и его преемников целые государства и народы были стерты с лица земли. Это произошло в начале

XIII в. Возникло Древнемонгольское государство, и возглавлявшие его кочевые феодалы обрушили свои рати на более передовые, оседлые, земледельческие страны. К тому времени они переживали период феодальной раздробленности и политического, экономического и религиозного разобщения отдельных империй, королевств, ханств и княжеств: междоусобные распри правителей лишили возможности народы, попавшие под удар завоевателей, оказать им организованный отпор. В течение столетия были захвачены и разорены цветущие земли и государства — Сибирь, Китай, Корея, Центральная и Средняя Азия, Кавказ, Крым, Поволжье, Русь, Польша, Венгрия, Хорватия, Болгария, Иран, Ирак. Повсеместное растущее сопротивление народов завоевателям понудило их наконец остановиться у границ Индии и Индокитая, Сирии и Египта, покинуть пределы католической Европы, а также Болгарии (1300), отказаться от высадки на побережья Японии и Индонезии. И тем не менее возникла огромная империя со столицей в Каракоруме. Китайские и русские, польские, венгерские и персидские, арабские, армянские и грузинские летописцы с ужасом повествуют о полном разорении крупнейших городов — Чжунду я Чхольчжу, Бухары и Самарканда, Владимира, Киева и Галича, Кракова и Пешта, Тебриза и Багдада. Они сообщают, что тысячи ремесленников угонялись в глубь новой империи, что систематическими нашествиями, грабежами и убийствами имперские правители стремились терроризировать подвластное население, а позднее, поделив завоеванные земли между представителями своей династии, провели перепись населения и обложили его тяжкими ежегодными денежными и натуральными данями, добавив к ним военную, подводную (транспортную), почтовую и прочие повинности:. Все это отбросило цивилизацию значительной части Азии и Европы вспять, затормозило исторический прогресс, не принеся никакой пользы самому трудовому населению собственно Монголии. Захваченное добро и богатые дани расходились по рукам кочевой знати — ханов, нойонов и их приспешников, не оплодотворяя народного хозяйства страны.2

Сколоченная путем завоеваний, лишенная единой экономической основы, паразитирующая на эксплуатации земледельческих народов, эта империя оказалась недолговечной и уже в 60-е гг. XIII в. фактически распалась на самостоятельные государства-улусы, которые на свой страх и риск еще некоторое время продолжали воевать на Востоке и в Передней Азии.

После окончательного завоевания Китая (1276) здесь возникла империя внука Чингисхана великого хана Хубилая, включавшая также Маньчжурию и Монголию. Под властью потомков Чагатая, сына Чингисхана, обособился улус, охвативший Среднюю Азию к востоку от Амударьи и другие земли. Западная часть Средней Азии, Иран, Ирак и Закавказье составили улус Хулагу, другого внука Чингисхана. Наконец, улус Джучи7 старшего сына Чингисхана, расположенный к западу от Иртыша, распространялся на Поволжье, Хорезм, Северный Кавказ, Крым, Русь, Молдавию. В русских летописях этот улус, возникший после неудачного исхода попытки хана Бату завоевать всю Европу (1243), именовался Золотой Ордой. Ее столицей был Сарай на Нижней Волге. В Сарай должны были отныне являться русские и другие князья для получения ханских ярлыков (грамот), утверждавших их власть; здесь теперь решались их династические споры, нередко стоившие им головы; отсюда направлялись численники, данщики, отряды баскаков, чтобы переписывать население, собирать с него дань и жестоко расправляться с непокорными. Сюда свозили они серебро и меха, оружие и ткани, сгоняли захваченных при набегах пленных. Из этого «глухого царства» шли распоряжения об участии русских в чуждых им ханских походах.

Монгольская империя и государственные образования, возникшие в результате ее распада, охватили в основном земли Монголии, Китая, нашей страны, Центральной и Передней Азии. Общность исторических судеб народов этих регионов, ставших жертвой завоевания, очевидна; она скажется и далее на будущем их освободительной борьбы против власти правителей всех четырех улусов.

Бросается в глаза историческая обусловленность событий, связанных с Куликовской битвой. Золотая Орда — гигантская держава, простиравшая свою власть от Оби и Иртыша до Дуная и от Тебриза до Булгара и Москвы, вступила во второй половине XIV в. в полосу необратимого политического дробления, отражавшего новый этап закономерного упадка созданных монгольскими завоевателями государств. Под напором освободительного движения народов они теряют Иран (1336), Китай (1368), Среднюю Азию (1370). Созданная ради завоеваний, лишенная исторических корней, прочной экономической и этнической основы, в которой преобладала не социально обособленная монгольская аристократия и не пришедшие некогда с ней татары, а поглотившая их местная тюркская, половецкая и булгарская стихия, сама мусульманская Золотая Орда раскололась на две части.3 На левобережье Волги со столицей в Сарае ал-Джедиде правила местная аристократия, использующая поддержку среднеазиатской Кок-Орды. На правобережье, властвуя в междуречье Волги и: Дона, на Северном Кавказе, в степном Причерноморье и в Крыму, утвердился (1361 г.) бывший беклярибек (нам: естник) Мамай. На Руси жителей Золотой Орды традиционно называли «татарами».

Политический упадок Золотой Орды повлек за собой утрату ею Хорезма (1361); с образованием Молдавского государства (1359) она была оттеснена с Дуная за Днестр,4 а после литовской победы над ордынцами при Синих водах — и за Днепр (1363).5 Следовательно, она теряла пути в Среднюю Азию, на Балканы, а с ростом могущества Османов, установивших контроль над Дарданеллами (1354), была отрезана от Средиземного моря и дружественного ей Египта.6

2. ВОЗРОЖДЕНИЕ ВЕЛИКОРОССИИ

Переходя к рассмотрению важного этапа освободительной борьбы русского народа, связанного с Куликовской битвой, нужно иметь в виду и международный и собственно русский ее аспекты. Международное значение Куликовской битвы определяется ее неразрывной связью с национальным возрождением России как централизованного государства. Следовательно, оценка Куликовской битвы зависит от ее места в истории образования Русского централизованного государства и, в свою очередь, от определения его роли в международной истории. Централизация государства России — это длительный процесс усложнения политической структуры, вызванного сдвигами в хозяйстве страны, в ее общественном строе, в характере и размахе классовой борьбы.

Исследования академика JI. В. Черепнина позволили убедительно датировать первые основные этапы формирования этого государства, связав их с укреплением основ будущего могущества Москвы в годы княжения Ивана Калиты (1325–1340), с признанием за ней руководящей роли в освободительной борьбе в правление Дмитрия Донского (1359–1389), с торжеством Москвы как оплота централизации в феодальной войне XV в., с завоеванием государственной независимости и закреплением главных принципов нового политического строя в годы правления Ивана III (1462–1505), когда налицо такие его признаки, как единство территории, государева двора, законодательства, войска, финансов.7

Централизация рождалась (а позднее и развивалась) в условиях напряженной национально-освободительной борьбы. Лишь оценивая характер этой борьбы и особенности Русского централизованного государства, можем мы правильно понять место России в формирующейся политической системе Европы.

Что же представляла собой Великороссия и почему именно теперь осмелилась она открыто с оружием в руках выступить против ненавистного, продолжавшегося уже свыше столетия ханского господства?

Великороссия состояла из конфедерации одиннадцати княжеств с их почти двадцатью уделами.8 Исторически сложившейся политической структуре были присущи такие институты, как единство правящей династии, коллективный сюзеренитет сильнейших (прежде всего московских, тверских, нижегородских) князей над номинальным центром — Великим княжеством Владимирским, съезды князей, церковные соборы и вся система светского и церковного вассалитета.

Орда, сохранив эту структуру (сломать которую она оказалась не в силах), правила Великороссией через Великое княжество Владимирское, стараясь использовать великокняжеский титулу стол и связанные с ним земли, доходы и права для разжигания взаимных распрей князей. Неоднократно пускала она в дело п свою военную мощь. Достаточно бросить взгляд на составленную известным историком-географом И. А. Голубцо-вым карту «Борьба северо-восточной Руси с татарским игом с середины XIV в. до 1462 г.»,9 чтобы убедиться, в каких нечеловечески трудных условиях приходилось народу возрождать страну: набегами, пожогами, поборами, полонами кочевые властители не раз отбрасывали ее вспять. Потому события, приведшие к Куликовской битве, должны рассматриваться и как великая моральная победа народа.

Великий князь Дмитрий Иванович (родился в 1350 г.), как это было свойственно династическим традициям эпохи, с детства, с девяти лет, оказался вовлеченным в политическую жизнь и военные походы. В ту пору сильные характеры в княжеской среде нередко складывались очень рано. Остроконтрастные впечатления, вызванные участием с детских лет в походах в разные, порой очень несхожие по жизненному укладу земли, зрелища кровавых битв, пожаров, неоднократных моров (1364–1366), изнурения голодных лет, горя и нужды развивали потребность познавать, наблюдать, обобщать, словом, ускоряли формирование князя Дмитрия как государственно мыслящей личности.

Ему досталось немалое по тем временам политическое наследство в виде Великого княжества Московского, с его расположенными вдоль реки Москвы городами (Можайск, Звенигород, Коломна), с владениями в виде сел и слобод в княжествах Углицком, Галицком и самом Великом княжестве Владимирском, которое уже почти традиционно рассматривалось и на Руси и в Орде как подлежащее Москве. Это означало, что московский князь помимо политической власти (финансовой, военной, внешнеполитической) в Великом княжестве Московском располагал экономическим и венным потенциалом такщ: крупных центров, как Владимир, Переяславль, Юрьев-Польской, Ярополч, Кострома, Ростов (наполовину) и имел освященное временем преимущественное право на управление Великим Новгородом (с доходами с Волока, Торжка, Вологды). Весьма существенно и то, что в этом качестве он ведал сбором и доставкой в Сарай общерусской ордынской дани.

Мысленным взором окидывая жизнь Дмитрия Ивановича, можно уверенно утверждать, что она была исполнена ратных и государственных трудов; отмечена она дальновидностью политических военно-стратегиче-ских целей и умением окружать себя опытными государственными советниками — среди них находились такие крупные люди, как соправитель первых лет власти митрополит Алексей, печатник (канцлер) Дмитрий (Митяй), неизменный военный помощник двоюродный брат серпуховской князь Владимир Андреевич, дальновидный церковный деятель Сергий Радонежский и др. К этому можно добавить, что князь был счастлив в своем продолжавшемся почти четверть века браке с суздальской княжной Евдокией Дмитриевной, которая, как «и многыа жены воеводскыа и боярыни московскыа и служниа жены» (с. 33),10 провожала мужа на Куликово поле и встречала его в Москве после победы над Мамаем, «честь воздающе», как ему, «такожде и прочиим князем и боляром и всему воинъству» (с. 127). Князь оставил ее опекуншей наследников, наказав им: «А вы, дети мои, живите заодин, а матери своее слушайте во всем», включая и разделы ею земель.11 При жизни мужа она занималась хозяйством, совершала «купли» и «прикупы» сел; отмечена ее последующая государственная и церковностроительная деятельность в столице: летопись уподобляет ее ростовской княгине Марии, книжнице XIII в., и, конечно, не случайно в Московский свод включен ее яркий плач по великому князю.12

Великий князь был человеком решительным, здравомыслящим и политически искушенным. Он умел пресекать деятельность, не щадя и жизни враждебных его политическому курсу бояр (вроде сына московского тысяцкого Вельяминова или бояр — сторонников Пимена) 12 и купцов (вроде Некомата);13 он гневно поносил как «литовцев» 14 погрязших в распрях властителей Византии, спекулировавших русской митрополией на Руси, в Литве и в Польше.15 Он сослал митрополита Пимена в Чухлому, без колебаний выдворил из Москвы склонившегося было к поддержке Великого княжества Литовского митрополита — болгарина Киприана16 и вернул сперва второго, а потом и первого, когда после смерти собственного ставленника Митяя очевидная перемена церковно-политического курса Вильнюса, казалось, гарантировала ему лояльность этих духовных деятелей.17

Ратная жизнь князя началась с участия в походе на Суздаль, после которого Великое княжество Владимирское было решительно объявлено «отчиной» московских князей (1363). Именно с этого политического шага Дмитрия формула «отчины» — патримониальный принцип объединения под властью Москвы всех древнерусских земель и владений становится все более действенным инструментом политики воссоединения. Отстаивать этот принцип было непросто — и на Руси, и особенно за рубежом.

Надо только на миг представить себе положение Великого княжества Московского — отрезанного от всех морей центрального района политически раздробленной Великороссии. После монголо-татарского нашествия земли Финляндии и части Карелии были захвачены Швецией. Немецкие рыцари завладели исконно связанными с Русью землями Эстонии (1227) и Латвии (1290), где установилось господство Ливонского Ордена, и землями Пруссии (1283), где утвердился Тевтонский Орден. 150 крепостей Ливонии поддерживали господство Ордена, а союз 72 городов немецкой Ганзы — ее торговую монополию на Балтийском море. Земли Белоруссии попали под власть Великого княжества Литовского, с которым москвичам приходилось воевать из-за Смоленска, Брянска, Вязьмы; оно завладело также Волынью и недавно распространилось до Киева. Гали-чина была завоевана Польшей; Карпатская Русь оказалась под владычеством Венгрии. Волжский путь был в руках Золотой Орды, а на черноморском побережье с ее одобрения обосновались (в Кафе, Тане, Судаке) итальянские — генуэзские и венецианские купеческие фактории.18

Зарубежные ученые и школьные дидактики, сторонники концепции «европеизации» России (Г. Вернадский, Б. Шпулер и др.),19 утверждают, что наша страна после монголо-татарского нашествия на целые два столетия вообще выпала из всемирной истории, растворившись в Золотой Орде до той поры, пока Иван III своим «еще варварским кулаком постучал в окно перепуганной Европы».20 Факты, однако, свидетельствуют об ином — о тесной взаимосвязи национального возрождения России с переменами в окружающем ее мире и о ее растущем влиянии на их ход и исход.

Спору нет, когда Дмитрий Иванович начал править, Великое княжество Московское находилось в сложном международном положении, далеком, однако, от политической изоляции. Новгородская Русь, при деятельной поддержке Москвы, уже свыше полустолетия имела, несмотря на отдельные конфликты, устойчивые договорные отношения с Данией (1302), Швецией и Норвегией (1326). Неоднократные попытки немецкого Ордена захватить земли Пскова и Новгорода встречали неизменный отпор, ж он был вынужден и в XV в. придерживаться положений русско-немецкого договора, заключенного еще Александром Невским (1262). Московская политика осложнялась тем, что русско-ливонская граница протяженностью свыше 500 км с русской стороны лишь на 20 км была новгородской, а на 480 — псковской. Новгородское же боярство вовсе не было склонно отождествлять свою политику в Ливонии с псковской, особенно после того, как Псков стал самостоятельной вечевой республикой.

Н. А. Казакова прекрасно раскрыла взаимосвязь торговой монополии Ганзы с агрессивной политикой Ордена.21 Первые торговые льготы Ганза, как и итальянские купцы в Крыму, получила еще от Менгу-Тимура (1270). Ганза лишила Русь «чистого пути» за море и извлекала огромную прибыль из разницы единиц веса в местах купли и продажи товаров; с другой стороны, она не допускала на русский рынок купцов из Англии,

Нидерландов и других стран, более того — решительно препятствовала даже изучению ими русского языка. И все же экономика оказалась сильнее запретов: Новгород, зачастую при поддержке Великого княжества Московского, умело противопоставлял интересы некоторых ливонских и шведских городов, вел торговлю через Нарву и Выборг, привозил товар из Стокгольма, все чаще проникал в города Пруссии, а потом до Руси стали добираться и фламандцы и ломбардцы.22

Если на Севере Руси удавалось противопоставлять шведские города ганзейским, то на Юге московское правительство находило пути к использованию противоречий между колониальными владениями Венеции и Генуи. Академик М. Н. Тихомиров обратил внимание на тесную взаимосвязь торговых и политических взаимоотношений Руси, Золотой Орды, итальянских колоний и Византии. Думается, дело не только в том, что в итальянские колонии вывозились рабы, меха, воск, мед, моржовый клык, ловчие птицы и через их накладное посредничество получались нужные товары (ткани, оружие, вина) из Византии, и даже не в том, что русский экспорт (зерно, соленая рыба) интересовал всю Италию. Гораздо важнее, что итальянское и русское купечество достигало на Юге того, в чем ему препятствовала Ганза с Севера. А следовательно, Великое княжество Московское по мере соединения торговых путей в одних руках все больше сводило на нет усилия своего беспощадного ганзейского торгового соперника.

Сама Византия, возрожденная после изгнания крестоносцев, не просуществовав и двух столетий, пала под нарастающими ударами Османов (1453). Исследования М. Н. Тихомирова ясно показали взаимозависимость церковной политики московского правительства в Византии и его отношений к генуэзско-ордынским и ордынско-турецким противоречиям, при использовании венецианских связей, с защитой собственных экономических интересов. Византийское правительство год от года все больше нуждалось в русской поддержке и не раз получало щедрую «милостыню». Огромная русская митрополия становилась важным фактором московской политики в борьбе за влияние в Сербии, Болгарии, Венгрии, образующихся дунайских княжествах и особенно в Великом княжестве Литовском.

Готовясь вступить в открытую борьбу с Золотой Ордой, московское правительство должно было в наибольшей мере считаться с Великим княжеством Литовским. Но и здесь действовали важные исторические факторы, которые, несмотря на видимые успехи восточной экспансии литовских князей, подтачивали политическую мощь их государства. Эти факторы 23 таковы.

Во-первых, этнографический. Коренные земли Литвы (Дукштайтия и Жемайтия) составляли лишь около 7ю в сравнении с попавшими под ее власть землями Белоруссии, Украины, Великороссии. К тому же эти земли относились к высокоразвитым в общественно-политическом и культурном отношениях регионам Древней Руси и были в основном мало задеты монголо-татарским разорением и игом. Издревле связанные с другими русскими землями они, по мере возрождения Великороссии, все сильнее тяготели к ней. Несмотря на политические трудности, московское правительство умело использовало вековые торговые связи между Великороссией (с ее 85 городами) и Великим княжеством Литовским (вобравшим около 80 славянских городов) для подрыва торговой монополии Ганзы, в интересах централизации и воссоединения.

Другой фактор — конфессиональный. Литва — последнее раннефеодальное языческое государство Европы. Язычество оставалось в качестве господствующей силы в Великом княжестве Литовском (в Аукштайтии до 1387 г., в Жемайтии до 1414 г.). Язычество осложняло социальные и национальные противоречия в стране, подавляющая часть населения которой была православной. Осложняло оно и ее международное положение, ибо под лозунгом католического «просвещения» уже свыше ста лег против нее воевали соединенные силы крестоносцев — немецких рыцарей Ливонии, Пруссии и союзных им держав, поддерживаемых папством. Опасаясь московского влияния, литовское правительство, хотя и проявляло дальновидно полную веротерпимость, не решалось сделать православие официальной религией. Стремясь лишить рыцарей-крестоносцев сильного идеологического подспорья, оно все более склонялось к принятию католичества, при посредничестве Польши, и к союзу с ней. Это вело, однако, к обострению отношений с сильной православной церковью, со всеми славянскими подданными и усиливало их тяготение к Московскому Великому княжеству.

И наконец, фактор внешнеполитический. Древнелитовское государство образовалось иа коренной аукштайтско-жемайтской основе. Нельзя отождествить политику Дмитрия Донского и Альгирдаса.24 Источники против этого отождествления; они характеризуют Альгирдаса не как собирателя, а как разорителя, как ярого выразителя воинственного, решительного, проникнутого духом экспансии сравнительно молодого литовского феодального класса. М. А. Ючас уже давно это доказывал, основываясь да сопоставлении русских, немецких и польских источников. Трактовка русско-литовских отношений меняется на протяжении от свода 1408 г. к своду 1479 г., переходя от примирительно «семейной» схемы Киприана к государственно-политической концепции Ивана III, внося новые элементы осуждения в оценку политики Альгирдаса и Ягайло. Используя русские летописи для освещения истории Великого княжества Литовского, «мы должны постоянно иметь в виду, к какому этапу истории Русякого централизованного государства они относятся», — справедливо писал автор.25

Охватив значительную часть Руси своими набегами, используя последствия монголо-татарского нашествия и готовность западнорусских феодалов, напуганных Ордой и Орденом, к политическому компромиссу, литовские князья постепенно нашли с ними соглашение: поделившись рентой с литовским господствующим классом, белорусские и другие феодалы вошли в качестве субвассалов в состав Великого княжества Литовского, сохранив значительную часть своих прежних прав. Это была неравноправная федерация литовских и славянских земель.

В течение ста лет (1240–1340) возникло этнически сложное Литовское государство, о равноправии славянской и литовской частей которого не может быть и речи. Славянские феодалы поддерживали его, пока вокруг Москвы не сложился собственно русский центр объединения — Московское Великое княжество. Это был качественный сдвиг в политической системе Восточной Европы, который, однако, отказывались замечать правители Литвы. На интересующее нас время как раз и падают решающие события, когда правительство Дмитрия Ивановича заставило Великое княжество Литовское считаться с политической реальностью. Белорусы, украинцы и великороссы, подвластные Великому княжеству Литовскому, активно участвовали в его освободительной борьбе против немецкого Ордена и Золотой Орды. Но литовское правительство, не имея сил одновременно противостоять Ордену и наступать на Русь, вело непоследовательную политику, поступаясь Жемайтией ради соглашения с Орденом и соглашаясь на уплату дани со славянских земель ради сближения с Золотой Ордой. Наблюдая эту политику, славянские народы проникались все большим тяготением к России, что не раз обнаруживалось, особенно в переломные моменты ее истории, к каким принадлежит и Куликовская битва.

Сказанное объясняет своеобразие внешней политики Великого княжества Московского. Находясь в зависимости от Сарая, оно умудрялось вести относительно самостоятельную политику в соседних странах северо-восточной Европы, успевших, как видим, по кускам растащить значительную часть древнёрусской «отчины». Можно только удивляться, читая сочинения иных зарубежных авторов,26 готовых ставить знак равенства между политикой Вильнюса и Москвы, немецкого Ордена и России, и писать о русской экспансии в Восточной Европе, закрывая глаза на то, что это была борьба за воссоединение узурпированных земель.

Во взаимоотношениях с самими ханами, где внешнеполитические действия Москвы особенно тесно переплетались с ограничением вассальных прав других князей, московское правительство теперь не только откупалось от Орды, оно использовало самые разнообразные приемы, постепенно меняя и чередуя их: и деньги, и содействие митрополии, и вмешательство во внутренние распри, и, наконец, открытую вооруженную борьбу. Нетрудно заметить, что в прямой зависимости от усиления Великого княжества Московского и сужения вассальных свобод князей и бояр других русских земель находилось ограничение внешнеполитических функций княжеств, и прежде всего установившегося вскоре после монголо-татарского нашествия права самостоятельно «знать Орду», т. е. сноситься с ней. То же можно сказать и о связях с Литвой, в разной степени зависимости от которой находились Новгород, Тверь, Псков, Смоленск.

В течение всей своей недолгой жизни Дмитрий Иванович содействовал стабилизации власти внутри самого Великого княжества Московского. Продолжавшееся экономическое восстановление страны, основывавшееся прежде всего на труде крестьянства, вело к расширению пахотных земель, налаживанию связей сельской округи с городами, расширению торговых сношений между ними. Это создало основу для внутренней политики Дмитрия: цёнтрализации суда в Москве; организации чеканки здесь монеты; поддержки сословных прав ремесленно-торгового населения и других городов; ограничения прав отъезда русских бояр в другие земли при охотном включении в великокняжеский двор князей и бояр, особенно оставлявших службу в Литве; усиления сотрудничества с церковными феодалами; упрочения московских позиций в Новгороде, Нижнем Новгороде, Твери и сооружения имеющих оборонительное значение монастырей; создания первой поокской линии «засечной черты»; введения территориального принципа организации войск и усиления военной роли городовых полков и городов-крепостей; присоединения Дмитрова (1360); укрепления Переяславля (1369), строительства Серпухова (1374), а главное, возведения каменного кремля в Москве (1367). Враждебная Москве тверская летопись прямо связала этот шаг с самовластными побуждениями Дмитрия: «… на Москве почали ставити город ка-мен, надеяся на свою на великую силу, князи русьскыи начаша приво-дити в свою волю, а который почал не повиноватися их воле, на тых почали посягати злобою».27

Среди тех, кто «почал не повиноватися», на первом месте стоял тверской князь Михаил Александрович, искавший у Великого княжества Литовского и Золотой Орды поддержки против Москвы. Тверь и по географическому положению (между землями Новгорода, Москвы и Литвы), и по традиции соперничества с Москвой и связей с Вильнюсом стала на ближайшие десятилетия ключевым объектом в столкновении трех стран. Но при этом экономический потенциал Твери не мог идти в сравнение с московским — и свой стольный город тверской князь смог укрепить лишь деревянным кремлем (1369) с земляным валом (1372), который, однако, не устоял перед московскими войсками.

3. ПРОВАЛ ЛИТОВСКИХ ПОХОДОВ НА МОСКВУ

Во главе Литвы стоял известный воитель с Орденом и Ордой великий князь Альгирдас (в русских источниках — Ольгерд; 1345–1377). Очевидец и участник превращения небольшого Литовского государства в Великое княжество Литовское, он был, естественно, проникнут идеями его великодержавия.

Альгирдас — сын Гедиминаса (Гедимина) начал свою долголетнюю политическую деятельность в 1318 г., когда женился на витебской княжне Марии и вскоре (1320) стал местным князем.28 Вместе с отцом он боролся против немецкого Ордена29 и старался обосноваться на русских землях Великого княжества Московского, Пскова30 и Новгорода,31 тщетно искавших тогда литовской защиты от Ордена и Орды.

В 1341–1345 гг. Альгирдас — вассал великого князя Явнутиса, которого он устраняет в сговоре со своим братом Кейстутисом (Кейстутом) и с согласия последнего делается великим князем с титулом «великий (высший) князь» (supremus princeps) или «великий король» (magnus rex) литовский.32

Пользуясь ослаблением Орды, он вытеснил ее за Днепр, выйдя к Черному морю (1362),33 присоединил Малую Подолию,34 старался удержать Волынь от посягательств Польши, энергично наступал на земли Смоленска (1356), Брянска (1359),35 поддерживал тесный союз с Тверью (вторым браком он был женат на дочери тверского князя Михаила),36 старался укрепить свое влияние в Новгороде и Пскове.

Решая внешнеполитические задачи, Альгирдас опирался на помощь литовской княжеской династии и особенно своего соправителя Кейстутиса («герцога Литвы и господина Трокая и Гродно»), с которым хранил «великую верность», деля «пополам» и горе утрат в Литве, и радость приобретения «многих замков» на Руси;37 их поддерживали «сородичи и

друзья (вассалы)»,38 «все люди земли» и «все другие крепости»,39 чьи владельцы князья— «герцоги» 40 и бояре заседали в придворном совете41 и ходили с великим князем в походы с войсками, состоявшими из «смердов» и «язычников».42

«Сородичи и друзья» Альгирдаса владели дворами и деревнями,43 он сам «имел множество сильно укрепленных замков», табуны коней44 и жаловал земли вассалам на основе феодального права;45 поддерживал он и права свободной торговли городов (Вильнюса);46 в договоре о перемирии с Великим княжеством Московским (1371) отмечено, что «торговцам путь чист» с обеих сторон.47

Альгирдас был вспыльчив и не терпел оскорблений своей чести и объявил Новгороду войну, когда тамошний посадник назвал его на вече «псом» (1346).48 Смелый воин, человек горячего темперамента и живых чувств, Альгирдас вместе с Кейстутисом «со смятенной душой» наблюдал осаду Каунаса рыцарями, не будучи в силах ему помочь.49 Закоренелый язычник — «огнепоклонник» (как называли его в Византии), Альгирдас пожаловал православным жителям Вильнюса под их церковь место, где стояла виселица, как «более соответствующее, высокое и светлое»,50 ради политических выгод держал своих принявших православие сыновей наместниками славянских земель Великого княжества Литовского, сам женился на православных княгинях, а дочерей выдал: Агриппину — за суздальского князя Бориса, а Елену — за серпуховского Владимира.51 Он сумел добиться от константинопольского патриарха основа-

ни я литовской православной митрополии, а затем и назначения своего кандидата Киприана на митрополию всея Руси (1375).52

Альгирдас не был чужд и идее соглашения с католическими державами, но на явно неприемлемых для них условиях. Он искал антиорден-ского соглашения с католическими державами за счет той части Руси, которая бы подчинялась Литве и оберегалась Орденом от Орды.53 Собственно литовско-ордынские связи осуществлялись и через — послов (1365), и при посредстве тверского князя (1370), но привлечение ордынских контингентов (как в битве при Рудаве —1370 г.) против Ордена больше не отмечено: оно, видимо, казалось сомнительным в глазах и славянских подданных, и католической Европы. В московской летописи (свод 1408 г.) сохранилась такая оценка Альгирдаса: он «не пил ни вина, ни пива, ни кваса, имел великий разум и подчинил многие земли, втайне готовил свои походы, воюя не столько числом, сколько уменьем».54 Вот с каким противником свела судьба великого князя московского Дмитрия Ивановича.

Рассматривая русскую политику Альгирдаса, невольно поражаешься ее нереалистичное™: непонятно, как можно было отрывать силы для походов на Русь, когда немецкие рыцари (числом от.10 до 40 тыс.) ежегодно, да еще по нескольку раз, как свидетельствуют немецкие хронисты-современники, опустошали земли Понеманья и Подвинья, коренной Литвы и подвластной ей Белоруссии, обрушиваясь на Каунас, Трокай, Вильнюс, Велюону, Гродно, зачастую с привлечением крестоносцев из Германии, Англии, Франции, Австрии.55 Ответные походы Литвы при участии белорусских, смоленских, волынских полков направлялись в За-неманье и в глубь Ливонии, вплоть до Риги.

Правителям Литвы нужна была решающая победа на Руси, чтобы удержать свою державу от политического развала. При таких условиях и состоялись три известных похода Альгирдаса на Москву, формально вызванные литовскими союзными обязательствами перед Тверью. Все они (в ноябре 1368, в ноябре 1370, летом 1372) закончились неудачно. Примечательно, что это — годы ожесточенной борьбы Великого княжества Литовского с Орденом. Первому походу предшествовали вторжения (1367 г.) ливонцев на территорию пяти литовских земель, а прусских рыцарей — к Виелоне и еще в четыре земли.56 В это время часть немецких сил отвлекали острые столкновения с псковичами,57 но все же ливонцы сумели дойти до Упите и штурмовали Новое Ковно.58 В этот год Литва подписала мир с Орденом в Ливонии,59 а уже в 1368 г. рыцари разрушили Новое Ковно.60

В этом году и состоялся первый поход на Москву.

В начале 1369 г. Альгирдас с литовско-славянским войском воюет в Ливонци.61 Орден сооружает у бывшего Нового Ковно свою крепость Готисвердер,62 а войска Альгирдаса и Кейстутиса разрушают ее.63

Год 1370 открывается вторжением ливонцев в земли Упите и Рами-галы и походом в псковские владения, впрочем, без успеха.64 В феврале Альгирдас вместе с Кейстутисом и большим литовско-славянским войском берут Рудаву, неподалеку (в 18 км) от Кенигсберга, где в битве гибнут предводители прусского рыцарства; тогда же Кейстутис совершает поход до Ортельсбурга.65 В августе прусские крестоносцы опустошают девять литовских земель, а ливонцы одновременно грабят Упите.66 Русские псковско-новгородские силы вскоре вторгаются в земли Дерпт-ского епископства.67

Осенью этого года состоялся второй поход на Москву.

Находясь в перемирии с Великим княжеством Московским, Альгирдас в 1371 г. «ходи ратью на немцы и много зла сътвори Неметцкой земле»,68 а летом того же года Ганза подписала мир с Новгородом и Псковом.69 В феврале следующего года ливонцы предприняли поход на землю Лаукиники,70 а в августе прусские и ливонские силы совместно опустошали семь литовских земель.70

Затем осенью и состоялся третий поход Альгирдаса на Москву. Последующие годы были отмечены особенно тяжелыми немецкими набегами на Литву: в 1373 г. их было пять! Казалось бы, сама логика освободительной борьбы диктовала укрепление литовско-русского союза, особенно учитывая участие славянских сил в обороне Литвы.

Кремль — новая крепость москвичей, предводимых Дмитрием Ивановичем и серпуховским князем Владимиром Андреевичем, выдержала боевое крещение. Первый, неожиданный («в таю») и самый сильный литовский поход сопровождался разорением пригородов;71 после второго — восьмидневной осады Москвы — Альгирдас подписал перемирие (26 октября 1371 г.) и уходил «съ многым опасением, озирался и бояся за собою погони».72 Итогом стало признание им «отчинных» прав московского князя на Великое княжество Владимирское в рамках ордынской вассальной системы.73 Это означало провал литовских планов восточной экспансии. В разгар сражений с Орденом в мае 1377 г. умер Альгирдас. С 18 боевыми конями и снаряжением он был сожжен, видимо, близ Майшя-галы.74 Вместе с ним на костре сгорели и несбыточные мечты литовского боярства о завоевании Москвы.

4. НАЧАЛО ОТКРЫТОЙ БОРЬБЫ С ОРДОЙ

Крах литовских планов облегчал московскому правительству накопление сил для столкновения с Ордой, которая оставалась главным врагом. Отношения с ней после начала междоусобий ханов складывались крайне трудно. Московское правительство стремилось создать возможно более широкую, прочную систему политических союзов княжеств Великороссии и, в случае решающего столкновения с Ордой, избежать одновременного удара со стороны Великого княжества Литовского. В годы литовских походов оно последовательно и целеустремленно укрепляло «одиначество» с Новгородом и Псковом (1371), удерживало Ржеву,75 заняло Мценск, Калугу, Новосиль, Вязьму, Козельск,76 дополнительно к союзу с Рязанью, Пронском, подтягивало Смоленск и часть брянских сил.

Вся эта система союзов пока еще была зыбка и непрочна, ибо основывалась на недостаточно глубоких экономических связях, но примечательно упорство возобновления династических комбинаций на пусть медленно, но возрастающей территориальной основе.

Упрочению этой системы в интересах московской политики содействовала и митрополия. Она пригрозила интердиктом нижегородскому князю, когда он обнаружил строптивость;77 добивалась отлучения смоленских князей за поддержку Альгирдаса; 78 устроила владыке Новгорода «истому» и «протор велик», чтобы подбить бояр к антитверскому и антилитовскому выступлениям после мира с Тверью (1368),79 а когда Михаила обманом захватили в Москве, но были вынуждены по вмешательству Мамая освободить, митрополит отпустил Дмитрию Ивановичу вину в нарушении клятвы (1368).80 Понять митрополию можно. Ведь в середине века по смерти митрополита Феогноста (1353) произошел «мятеж во святительстве», когда патриарх византийский столкнулся с необходимостью выбирать кандидата не только от Москвы (им был Алексей), но и от Вильнюса (им был сперва Феодорит, потом — тверитин Роман). И патриарх, уступая давлению Великого княжества Литовского, сделал первый шаг к разделу русской митрополии на «всея Руси» (с центром во Владимире и Киеве) и Малой Руси (с центром в Новгороде) 81 (а потом и с третьим, для Польши, центром — в Галиче). И хотя патриархия надеялась, что «цвет мира» между двумя митрополиями сохранится «во всей красе и свежести»,82 этого не случилось, и у русской митрополии, по мере усиления прокатолического курса виленской княжеской группировки Ягайло, были все основания для беспокойства.

Это, однако, не значит, что, как любила повествовать русская православная историография, князь Дмитрий правил в полной гармонии с церковной знатью. Показательна его попытка поставить по смерти Алексея (1378) в митрополиты своего духовника и придворного печатника (канцлера) Дмитрия. Такое поставление было вполне в традициях борьбы церкви и государства и во Владимиро-Суздальской и ГалиЦко-Волынской землях XII–XIII вв. Попытка не удалась из-за смерти кандидата буквально у стен Константинополя, породив в среде церковников круга Сергия Радонежского примечательную своей политической направленностью памфлетную «Повесть о Митяе». В этой связи достойно внимания и то, что после Куликовской битвы очередной литовский ставленник болгарин — митрополит Киприан перебрался в Москву, где позднее (1390–1406) осторожно и примирительно сотрудничал с русским правительством в его объединительной политике.

Отношения с Золотой Ордой отличались неустойчивостью, порождаемой «великой замятней» по смерти хана Джанибека (1357) — борьбой между правителями право- и левобережной орд: Мамай — кризисная фигура истории распада Золотой Орды, беклярибек, не Чингисид родом поднявший руку на старую монгольскую аристократию, властитель, ненадежно поддерживаемый феодалами правобережной орды, неоднократно переплывавший с одного берега Волги на другой, чтобы посадить на трон очередного из своих подставных ханов, будь то Абдуллах или Мухам-мед-Булак, выбросить на рынок Сарая монеты с его именем, а потом, спасаясь от местной знати, спешно бежать на правобережье.

Коварный и нетерпеливый, вспыльчивый и мстительный, волею судьбы правитель-импровизатор, остро нуждавшийся в военных успехах и не имевший устойчивой силы, чтобы их осуществить, лишенный доверия всеми невольными и вольными союзниками (и русскими, и литовскими, ш итальянскими), он столкнулся в лице великого князя московского Дмитрия с политическим деятелем, знавшим цену столетней государственной традиции укрепления московского единодержавия.

Поначалу московское правительство сочло целесообразным обзавестись ярлыком на Великое княжение Владимирское и в Сарае, и у Мамая. Орда, в свою очередь нуждаясь в средствах и стараясь ослабить Московское Великое княжение, сделала попытку передать ярлык князю нижегородскому (1364), но тщетно. Тогда главной фигурой в руках Орды стал тверской князь Михаил.

Мамай, занявший в ту пору Сарай, помог Михаилу избежать московского плена, потом в его поддержку выступил Альгирдас. После неудачи первого литовского похода Мамай послал Твери свой ярлык на великое княжение, но сам утратил тогда Сарай, и союзники Дмитрия попросту не пропустили его послов в Тверь (1370). После неуспеха второго литовского похода Мамай, обретший вновь власть над Сараем, опять поддержал Тверь своим ярлыком. В Москве сперва недооценили этот акт: слишком калейдоскопично сменялись властители на волжских берегах. Поэтому, прикрыв войском Великое княжество Владимирское, Дмитрий Иванович велел передать Мамаеву послу Сырохоже: «К ярлыку не еду, а в землю на княжение на великое не пущаю, а тебе, послу, путь чист».83 По этому пути посол и прибыл вместо Владимира в Москву (1371). Тут его одарили, получили нужную информацию и решили, что в предвидении нового похода Альгирдаса на Москву следует как-то урегулировать отношения с Мамаем. Дмитрий Иванович поехал в Орду. Мамай признал его великим князем, не лишив, однако, ярлыка и тверского князя. Да и за это полупризнание пришлось столько заплатить, что вернулся князь «съ мно-гыми длъжникы» 84 ж тяжелая дань пала на города и людей. Как всегда, вся тягота и успехов и неудач политики падала на простой народ.

Провал московских походов Альгирдаса предопределил на ближайшие годы судьбу Твери. Для московского правительства наступление на Тверь, своими нападениями с санкции Мамая не раз разорявшую земли Великого княжества Владимирского и Новгорода (Дмитров, Кашин, Торжок), было естественным шагом в политике объединения.

Дальнейшие события показывают, что политическая неустойчивость в Орде лишала Мамая возможности в одиночку посягать на Московское Великое княжество. Он начал военные действия на Руси, но не против самой Москвы, д нападая на ее ближайшее к Орде союзное княжество — Рязанское (1373). Ордынско-московская война развертывалась как бы по касательной. Поход Мамая ослабил Рязань: «.. грады пожгоша, а людии многое множество плениша ж побиша»,85 что сказалось на ее связях с Москвой. Дмитрий Иванович, опасаясь. Мамая, привел свои войска к Оке, но тот, в глубь Руси не пошел. Довольно скоро Мамай вновь утратил Сарай, и Дмитрий прекратил выплату ему дани (1374). Попытка хана нанести удар по Нижнему Новгороду не удалась: там «побита послов Мамаевых, а с ними татар с тысящу».86

В эту пору тверской князь то признавал Владимирское Великое княжество «отчиной» Дмитрия (1374), то получал вновь от Мамая великокняжеский ярлык; в Литве ему серьезной поддержки получить не удалось. Со своей стороны Дмитрий Иванович осуществляет новую важную меру — созывает в Переяславле съезд князей и церковных иерархов, после чего направляет на Тверь большое объединенное войско из городовых полков и княжеских дружин земель московских, великокняжеско-владимирских, нижегородских, ростовских, ярославских, белоозерских. мологских, стародубских, кашинских, новосильских, оболенских, тарус-ских, части смоленских и брянских. Муромские, рязанские и пронские силы, видимо, прикрывали русско-ордынский рубеж. Даже новгородцы подошли к стенам Твери. После месячной осады тверской князь капитулировал. В отличие от тверского князя Дмитрий Иванович русских городов не разорял, предвидя в них опорные центры воссоединения. Михаил подписал договор на московской воле (сентябрь 1375), признав себя вассалом («молодшим князем») Дмитрия и обязавшись выступать под московским стягом против Орды и Литвы.87

События прямо вели к открытой войне с Ордой, независимо от того, какова будет позиция Мамая в Поволжье. Поэтому в 1376 г. князь Дмитрий ходил с ратью к Оке «стерегася рати татарьское», а в следующем году отправил нижегородский полк на Булгар, где ставленник Мамая был заменен московским. Князь обеспечивал себе тылы и контроль над Волгой. С Дмитрия начинают (М. Н. Тихомиров, Б. А. Рыбаков) 88 новый этап московской восточной политики в Поволжье, не без оснований видя в нем предтечу Ивана Грозного. Тому свидетельство не только действия великого князя в Булгарии и Мордовии, но и его стремление жестко контролировать разбойную стихию новгородских ушкуйников в Поволжье. Дела шли не всегда ударно. На Нижней Волге появилась новая орда Араб-шаха (1377). Дмитрий, чтобы охранить Нижний пришел к нему «в силе тяжце» и, не найдя здесь непосредственной угрозы, оставил пять великокняжеских городовых полков, которые, однако, из-за беспечности воевод были вместе с нижегородцами неожиданно разгромлены на реке Пьяне (август 1377) ратью «из Мамаевой Орды» и подвластными ей мордвинами, после чего войска сперва Мамая, а потом Араб-шаха опустошили Нижний Новгород.

Хотя два важных опорных центра московской обороны — Рязань и Нижний сильно пострадали, военный потенциал московского князя был настолько высок, что московско-нижегородская рать прошла войной по

Мордовии, а когда осмелевший Мамай направил «вой многи» во главе с воеводой Бегичем «на всю землю Русскую» (1378), то Дмитрий вышел ему навстречу «в силе тяжце» на Оку. Противники встретились в рязанской земле у реки Вожи, неподалеку от Переяславля-Рязанского. Неожиданно увидевший русских Бегич нерешительно потоптался на месте, потом перешел реку и попал в окружение трех ратей — окольничьего Тимофея, пронского князя Даниила и стоявшего в центре Дмитрия. Разгром был полным: в битве пали пятеро татарских князей.89 К. Маркс в «Хронологических выписках» отметил это событие как первое правильное сражение с Ордой, выигранное русскими.90 Разгневанный Мамай обратил свою ярость на Переяславль-Рязанский, опустошив его и прилежащие земли; причем рязанский князь Олег, едвэ, из их «рук убежа, изстрелян».91 Эти первые шаги опаленной и истерзанной страны к освобождению невольно поражают воображение историка.

Между тем крупные политические перемены назревали в Великом княжестве Литовском, где после смерти Альгирдаса великим князем стал Ягайло. Этим переменам была суждена важная роль в исходе предстоящего столкновения Руси с Ордой.

Ягайло, видя неуспех восточной политики Альгирдаса, твердо решил добиться ее поддержки католическими державами и папством, ценою принятия христианства и политической унии с Польшей. К этому его побуждали и сдвиги в общественном строе Литвы, которой была нужна поднаторевшая в агрессии против «схизматиков» католическая идеология.92

Новый курс Ягайло не встретил, однако, сочувствия в той части Литвы, которая уже второе столетие особенно упорно воевала с католическими державами: трокайская группировка князей во главе с братом Альгирдаса Кейстутисом и его сыном Витаутасом выступила против вилен-ской группировки Ягайло. Вмешательство в их борьбу Ордена (с которым Ягайло заключил сепаратный договор от 31 мая 1380 г.) 93 настолько накалило отношения, что практически лишало Ягайло вооруженной поддержки Жемайтии и Западной Аукштайтии.

Со своей стороны Дмитрий Иванович делал все, чтобы использовать временное ослабление Орды и разногласия в Великом княжестве Литовском для привлечения к себе симпатий подвластных Ягайло славянских земель. Действия московского князя имели успех. Опасаясь нового курса Ягайло, пришел во Псков служить Дмитрию полоцкий князь АндреЩ сын Альгирдаса. Вместе с его литовскими боярами и псковско-полоцкой дружиной и волынским выходцем воеводой Дмитрием великий князь отправил своего соратника Владимира Андреевича в глубокий рейд в южном направлении, по брянским землям. Заняв Трубчевск и Стародуб-Се-верский, они ослабили связи Литвы с Ордой. Сидевший в Трубчевске князь Дмитрий, другой сын Альгирдаса, также со своими боярами перешел («в ряд») на московскую службу.94

В ответ Ягайло пытался закрепиться в Новгороде, понудив его принять своего наместника на важные пригороды. Москва выразила свое недовольство этой акцией, и новгородским боярам пришлось посылать к Дмитрию большое посольство, чтобы восстановить мир по старине (март 1380).95 Предвидя обострение борьбы, местное боярство старалось остаться над схваткой, признавая власть Дмитрия как великого князя над Новгородом и патронат Ягайло над некоторыми пригородами. Притом в решающем походе против Мамая новгородцы не участвовали.

5. СЛАВНАЯ ПОБЕДА

К 1380 г. положение властителя правобережной Орды Мамая вновь осложнилось. В Сарае вместо Араб-шаха утвердился Тохтамыш, поддержанный Кок-Ордой и могущественным Тимуром. Он завладел основными центрами левобережья — столичным Сараем ал-Джедидом, старым Сараем— ал-Махрусом и Хаджитарханом. Беклярибек Мамай поэтому связывал с походом на Москву надежды на укрепление своего господства в Поволжье, рассчитывая на денежные поборы и людские ресурсы. По сведениям летописей, он настаивал на уплате «выхода» в размере, кото рый взимался еще при хане Джанибеке, а «не по своему докончанию» с Дмитрием, когда дань была, видимо, уменьшена. Насколько можно судить по нашим довольно запутанным и противоречивым летописным и повествовательным источникам, он обеспечил себе военную поддержку со стороны Ягайло и заручился нейтралитетом Рязанской земли. Вместе с тем рязанский князь Олег Иванович счел нужным сохранить отношения и с Дмитрием, предупредив его о замыслах хана («поведая Мамаев приход»). Наконец, Мамай использовал наемников из подвластных владений Поволжья, Крыма и Кавказа (армян, черкесов, буртасов, итальянцев, булгар). По мнению известного статистика Б. Ц. Урланиса, это пестрое, состоящее в основном из кочевников войско насчитывало до 60 тыс. человек.96

Сохранившиеся источники — летописи, повести, предания, возникшие на протяжении XIV–XVI вв., не содержат подробного описания хода Куликовской битвы; даже самое раннее из них — «Задонщина», ближайшее к битве, создано автором не на основании строгих свидетельств документов и очевидцев, а «по делом и по былинам», когда факты осмысляются поэтически.97 Но примечательная черта всех повествований — сознание великого значения битвы для страны, несомненно отражающее нарастающее стремление русского народа возвеличить битву и ее победоносных участников.

Имея в виду эти особенности сохранившихся описаний, мы все же можем восстановить если не детальный ход сражения, то народное представление о нем.

Численность русских войск в наших описаниях достигает фантастических цифр 428 тыс., а понесенных потерь — 250 тыс. Соответственно и число павших бояр и воевод колеблется между 400 и 600; среди них лишь количество потерь великих московских бояр (40), суздальских (50) и муромских (40) неизменно; судя по происхождению павших бояр, городов, пославших на битву свои полки, было от 11 до 15. Причем по мере объединения Московским Великим княжеством земель Великороссии в сказания включались все новые участники битвы— и Рязань, и Великий Новгород, и Тверь. Этим подчеркивалось значение битвы для судеб всей тогдашней России.

Из упомянутых источников складывается такая картина.

Войско Великого княжества Московского состояло из великокняжеских дружин, дружин вассальных князей, не менее 14 городовых полков и пешего народного ополчения. По численности оно, вероятно, не уступало ордынскому. Это было общерусское войско, к которому присоединились белорусско-литовские дружины сыновей Альгирдаса из Полоцка и Трубчевска (в битве пало и 30 литовских панов). Повествовательный источник называет среди участников битвы Юрку сапожника, Васюка Сухоборца, Сеньку Быкова, Грпдю Хрулева — «черных», «молодых», словом, простых людей.98 Вооружено это войско было и для ближнего боя — мечами, саблями, топорами, сулицами, кинжалами, ножами; и для дальнего — луками и самострелами.99 Пушек тогда в походы еще не брали, хотя на кремлевских стенах они уже стояли. Воинов предохраняли в бою щиты, шлемы, кольчуги, латы, наколенники. В среднем каждый воин нес на себе около 16 кг вооружения и снаряжения. К этому времени на Руси выработался пятичленный порядок деления на полки — сторожевой, передовой, большой, правой и левой руки, к ним добавлялся резервный (засадный). Такое построение обеспечивало и должную глубину боевых порядков, и возможность маневра.

Готовя отпор в этот решающий момент, Дмитрий Иванович свой призыв собирать войско «розославъ» «по вей князи русские… и по вся воеводы м?стныа, и по дйти боярскые, и по вей служылые люди» (с. 28). Он собрал войско с «полуотчины» (как говорили в Древней Руси), но решать предстояло судьбу всей родины. Широкие военные сборы последних лет и неоднократные походы к Оке бесспорно создали должную мо-< бильность войск, усовершенствовали их оружейное и провиантское снабжение и т. п.

Местом сбора войск стала Коломна. Здесь был смотр полкам, собранным под «многых трубъ ратных гласы»,100 они были уряжены воеводами и распределены между полководцами. Отсюда после смотра русские и выступили в поход 20 августа 1380 г. Мамай со своей ратью находился в районе Дона, дожидаясь подхода союзных сил Ягайло, когда на разведку в сторону его войска были отправлены три отряда разведчиков. «Сказание» сообщает, что Мамай распорядился по улусам: «Да не пашете ни единъ васъ хл?ба, будите готовы на русскыа хл?бы» (с. 26). Эти хлеба обернулись ему полынью. Мамай напрасно ждал Ягайло, тот опоздал примерно на сутки — «не посп?ша бо на срок за малымъ — за едино днище или меньши с.22). Можно полагать, что он и не стремился прийти вовремя: у него, кроме восточноаукштайтских, не было надежных сил — ни белорусские земли, ни украинские — Киев, Чернигов, Волынь, в большинстве пережившие ужасы золотоордынских нашествий и лишь недавно вышедшие из улуса, издревле связанные с Русью и тяготевшие к ней, не были заинтересованы ни в восточной экспансии, ни в торжестве прокатолического курса Ягайло.101

Пока Мамай, продвигаясь к Дону, выжидал, «докол? приот?еть» к нему литовская рать (с. 19), Дмитрий Иванович предпринял встречное движение, двинувшись вдоль Оки, чтобы не втягивать в военные действия рязанского князя (он «запов'?да коемуждо плъку и въеводамъ: „Да еще кто поидеть по Резанской земли, то же не коснися ни единому власу! “» — с. 34) и преградить ему путь к соединению с войском Ягайло. Одновременно его правый фланг прикрывали от Ягайло полки Дмитрия и Андрея, сыновей Альгирдаса. На Лопасне рати русского войска соединились, перешли Оку (здесь к ним примкнули силы Дмитрия и Андрея) и двинулись к Дону. По подходе к Дону состоялся военный совет, на котором решение главного вопроса — переходить реку или нет вызвало разногласия: одни опасались, попав под удар, лишиться путей отхода; другие, напротив, видели в реке прикрытие от возможного удара с тыла литовцев или рязанцев. Сражение было решающим и при любом варианте определяющим судьбу и войска, и, вероятно, Руси. И тогда князь Дмитрий «повел? мосты мостити на Дону и бродовъ пытати тоа нощи» (с. 20). В густом тумане ночью с 7 на 8 сентября русские переправились через Дон и расположились на Куликовом поле, лежащем при впадении Непрядвы в Дон (западнее нынешнего села Монастырщина, Кур-кинского района Тульской области).

В битве главными руководителями с русской стороны были Дмитрий Иванович, его ближний боярин Михаил Бренок, стоявшие во главе засадного полка Владимир Андреевич и славный волынский воевода Дмитрий Боброк. При этих полководцах состояли помощники — князья и воеводы. А победа в жестоком кровопролитном сражении была достигнута всем русским воинством.

По традиции битва началась единоборством богатырей, в котором погибли и русский, родом из Брянска, Пересвет (погребен в Москве в Симоновом монастыре), и ордынский богатырь: «…и спадше оба с коней на землю и скончашеся» (с. 43). А затем «бысть сеча зла и велика, и брань крепка» и «множество бесщисленое падоша трупья мертвых обоих» (с. 20–21).

За схваткой сторожевого и передового полков с легкой конницей Мамая последовало фронтальное столкновение главных сил: «.. сступишася обои силы велиц?и их на долгъ час вм?сто, и покрыша полки пол’?, яко на десяти верстъ от множества вой. И бысть сеча зла и велика и брань крепка, трусъ великъ з?ло, яко же от начала миру с?ча не была такова великим княземь руским» (с. 20). Русские были потеснены, и даже поник великокняжеский стяг, под которым пал Михаил Бренок. «Уже бо поганые татары поля наша наступают, а храбрую дружину у нас истеряли, а в трупи человечье борзи кони не могут скочити, а в крови по колено бродят» (с. 12). Правое крыло приступ отбило, а левое было смято и отходило к Непрядве, потеряв павшими всех воевод; кое-кто из «небывальцев» — ополченцев, впервые попавших на поле боя, не устоял.

Но в дело вступил засадный полк. Едва сдерживал его порыв воевода Дмитрий до решающего часа, когда его «буавии сынове», подобно соколам, ринулись на застигнутых врасплох врагов. Мамай потерпел сокрушительное поражение: «Тогда князь великий Дмитрей Ивановичь и брат его, князь Владимеръ Андр?евичь, полки поганых вспять поворотили и нача ихъ бити и сечи горазно» (с. 12).

С русской стороны в битве палп и князья, и несколько сот бояр, а прочих воинов такое множество, что, говорят летописцы, и перечислить невозможно («а прочьих боляръ и слугъ оставих имена… множества ради» — с. 22). Мамай бежал, потеряв войско и все имущество. Князь Дмитрий, весь доспех которого был «битъ и язвенъ» (с. 22), объехал поле кровавой сечи, где «единъ за единаго умре» (с. 47), где рядом лежали простые люди, воеводы и князья.

Потом Дмитрий «повел? трубити в събранные трубы, съзывати люди» (с. 47), чтобы предать павших земле. Восемь дней стояла русская рать «на костех», хороня соратников. Ягайло, которого весть об исходе битвы настигла у Одоева, пограбил русские арьергарды, как смутно сообщают немецкие хроники, и повернул обратно. Рязанский князь в дело не вмешался.

6. ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ БИТВЫ

Итак, грозный властелин был разбит. Он потерял доверие улусной аристократии, а вместе с ним — не только надежды на Сарай, но и право-бережное Поволжье. Опрокинутый Тохтамышем, он бежал и погиб. Сам Тохтамыш вскоре (1382) предательски разорил Москву, ордынское иго было восстановлено и просуществовало еще сто лет.

Спрашивается, не напрасно ли русские пролили столько крови на Куликовом поле? Именно так и думают современные зарубежные апологеты Золотой Орды. Следуя прадедовским схемам русской дворянской историографии и дополняя их в угоду тем, кто тщится создать ложную родословную советской внешней политике, целый ряд зарубежных авторов (Б. Шпулер, Г. Франке, Р. Траузеттель, Д. Соундрс, П. Г. Силфен, Ш. Коммо и др.)»102 силясь доказать антиевропейскую сущность России, идеализируют ее «мирный симбиоз» с Золотой Ордой. Приложили руку к этой теме и маоистские историки, старающиеся выдать Монгольскую империю за великий пример прогрессивного объединения народов, а Чингисхана и его преемников за своих политических предтечей. Но это тенденциозный и близорукий взгляд. Исследования А. Н. Насонова,

A. Ю. Якубовского, М. Г. Сафаргалиева, Г. А. Федорова-Давыдова,

B. Л. Егорова 103 и других советских ученых, а также их монгольских коллег — Ш. Биры, Н. Ишжамца, Ш. Нацагдоржа, Д. Гонгора и других104 ясно показали глубинный закономерный смысл происшедшего — ближние и дальние последствия этой исторической битвы в реальной политике и в общественно-политической мысли. Перечислим важнейшие.

Отныне Великое княжество Московское становится организатором и идеологическим центром воссоединения и национального освобождения Руси из-под ига, в то время как его главные внешнеполитические противники Золотая Орда и Великое княжество Литовское вступают в полосу безысходного кризиса.

Куликовская победа вызвала национальный подъем, укрепление самой великорусской народности. «И въскипе земля Руская в дне княжениа его»— сказано в «Слове о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича».105 Битве посвящены летописные повествования, художественная поэма («Задонщина»), воинские повести («Сказание о Мамаевом побоище»), отражающие взгляды различных групп светских и духовных феодалов — участников события. При общей высокой оценке самой битвы, они несходны в изложении событий. Дошли эти сочинения во многих списках, которые еще публикуются, форма их изложения затрудняет анализ. Всестороннее исследование этого драгоценного фонда памятников — назревшая задача. Вершиной национального подъема стали и бессмертная живопись Андрея Рублева, и развитие архитектурного ансамбля столицы. Сама символика посвящения храмов, связанных с Куликовской битвой, становится общевоинской, общегосударственной.106 Народный эпос не отразил Куликовскую битву в особом сюжете, но и Куликово поле и Мамай и союзные ему литовские короли, которые тщетно пытались «каменну Москву под себя забрать», широко представ? лены в нем.107 Примечательно, что и в «Сказание о Мамаевом побоище» вставлена песня, отражающая думы простых новгородцев, которые в отличие от корыстных бояр сетуют на «великом вече», что им «не поспеть на пособь к великому князю Димитрию».108

В «Задонщине» оценивается и международный отклик на Куликовскую победу: «Кликнуло Диво в Руской земли, велит послушати грозъ-ным землям. Шибла слава к Железным Вратам и къ Караначи, к Риму, и к Кафе по морю, и к Торнаву, и оттол? ко Царюграду на похвалу рус-ким князем: Русь великая одол?ша рать татарскую на пол? Куликове на речьке Непрядв?» (с. 10).

Куликовская битва — важная веха в истории взаимоотношений России с южнославянским балканским миром. Ведь вскоре он стал жертвой Османской империи. Завоевание Болгарии, Сербии, Балкан привела к резкому упадку южнославянской культуры, сопоставимому лишь с последствиями монголо-татарского разорения для России. И важно отметить, что в эту пору, сперва особенно тяжелую для России, потом для южных славян, эти страны и народы старались возродить давнее общее свое достояние, взаимно обогатить его, искали опоры в культуре друг друга, в частности и в культуре Руси, пережившей свой взлет после Куликовской победы, и в итоге создали такую культурную традицию значение которой в их последующей многовековой борьбе за национальное возрождение, да и в нынешнем мире, трудно переоценить. Понятно, что и автор «Задонщины» вспомнил недавно разоренную Болгарию. Понятно и то, что Куликовская битва была воспета в сербском народном эпосе, где она вплетается в тему борьбы славянства с османским игом.109

Куликовская битва не только яркая победа русского народа, это и светлая страница в истории народов Белоруссии и Украины, которые остановили литовский меч, занесенный тогда над Великороссией. Ее отношения с Великим княжеством Литовским отныне определялись крахом восточной экспансиии литовских феодалов. Они пытались найти выход в политической и церковной унии с Польшей (1386), возобновляя которую, все более поступались собственным суверенитетом в ее пользу. Это не спасло их от поражения в решающем столкновении с Золотой Ордой на Ворскле (1399), хотя и принесло победу над Орденом под Грюнваль-дом. Если литовское правительство не раз использовало соглашения с рыцарями в тщетных попытках превратить Новгородскую и Псковскую республики в свои «русские воеводства», то Москва твердой рукой поддерживала сопротивление русских земель немецкому Ордену и в итоге выиграла борьбу с Литвой за земли Великороссии, успешно реализуя патримониальную программу собирания земель своей славянской «отчины».

В «Задонщине» упомянуты и Рим и Константинополь — важнейшие церковные центры Европы. Русская церковь — огромная идеологическая сила — после Куликовской битвы освятила ее, канонизировав споспешествовавшего победе Сергия Радонежского. Будучи реальными политиками и к тому же опасаясь распространения католичества на Восточную Европу, церковные иерархи действовали заодно с московским правительством в политике воссоединения.

Отношения с Ордой определялись тем, что отныне московское правительство активизировало военно-дипломатическую подготовку свержения ига. После битвы размер дани уменьшился, достигая, однако, огромной суммы в 10 000 рублей (на деньги конца XIX в. это составляло 1 000 000 рублей), причем на рубль можно было купить 100 пудов ржи.110 Тяжелые поборы и разорения продолжались: Тохтамыш, Тимур, Едигей, Улу Мухаммед — зловещие фигуры в истории. И все же традиции Куликовской битвы жили, и решающим этапом в подготовке победы стала феодальная война 1425–1462 гг. Это был перелом на пути к централизации страны, хотя Орда и Орден, Литва и Швеция всячески препятствовали победе московской политики. Этим в значительной мере объясняется и затяжной характер высвобождения России.

В то же время Золотая Орда, в силу и феодального дробления, и сопротивления народов, вступила в заключительный этап политического распада — на ханства Крымское (1433), Казанское (1446), Астраханское (1465) и Большую Орду (1430). Это открывало перед Великим княжеством Московским новые военно-дипломатические возможности, хотя и осложнившиеся выходом на восточноевропейскую политическую арену Османской державы. При Иване III правительство, умело сочетая военные походы с дипломатией, нейтрализуя и даже привлекая на свою сторону отдельных ханов, достигло решающего экономического и военного перевеса, воссоединив значительную часть Великороссии, а также обширную Новгородскую землю (1478). Чувствуя свою силу, Иван III прекратил выплату дани в Орду (1480), а когда большеордынский Ахмед-хан прислал за ней своих послов с грамотами, гневно прогнал их. Попытка вооруженной рукой добиться подчинения окончательно провалилась, натолкнувшись на четырехдневное противостояние русского войска ордынскому на Угре (8–11 октября 1480 г.).

Россия обрела национальную независимость, за которую бились воины Дмитрия Донского на Куликовом поле и о которой думал сорокалетний князь умирая. В его духовной грамоте-завещании сказано: «А переменит бог Орду, дети мои не имут давати выхода в Орду, и который сын возмет дань на своем уделе, тому и есть».111 Централизованная и возрожденная Россия вновь заняла подобающее ей место в системе государств Европы, и иностранные державы спешили установить или возобновить с ней дипломатические отношения. Москва сносится с Испанией, Молдавией, Венгрией, Австрией, Францией. Централизация России породила обширную литературу о «Московии», державшей в своих руках торговые пути на Восток; этот своеобразный информационный взрыв затмил предшествующие сведения о России и создал ложное впечатление об «открытии» России Европой подобном открытию ею Америки.

На территории современной Европы было немного феодальных полиэтнических государств, еще меньше было среди них централизованных, и ни одно по своей прочности не могло сравниться с Российским. В самом деле, история стала свидетельницей упадка всех этнически неоднородных феодальных государств, в частности, простиравших свою власть на территорию Восточной Европы — Хазарии, Византии, Булгарии, Золотой Орды, немецкого Ордена, Великого княжёства Литовского, Речи Пос-политой, Швеции, Турции, Австрии. Лишь Россия сохраняла и увеличивала свой славянский, а затем и неславянский ареал с той поры, как ее централизованное государство, сбросив иго Орды, возродило и укрепило древнерусское ядро.112

Ко времени Куликовской битвы восходят истоки торжества патримониальной концепции внешней политики централизуемой России, политики, провозгласившей приведение государственных границ в соответствие с этническими, над агрессивной политикой децентрализуемых держав. С Дмитрия Донского начинается действенное влияние «русского» элемента Великого княжества Литовского и Польши на судьбу их поли-: тических проектов поглощения России. В сущности, три бескоролевья, интервенцию в Россию и крах восточной политики — вот что получило i Великое княжество Литовское, доведя унию 1386 г. до унии 1569 г.,! после безуспешных попыток Альгирдаса и его преемников продолжать I восточную политику Гедиминаса в условиях политической централизации j Великороссии.

В своем последнем труде Б. Н. Флоря отлично показал113 тупиковый, химерический характер последующих магнатских и шляхетских проектов русско-польской и русско-литовской унии, поразительную неосведомленность их творцов, их превратное представление о русском, как теперь принято говорить, хронотопе, органическую связь с внутренней политикой сословий Речи Посполитой, их взаимоотношениями между собой и с династическими группировками.

То же относится к оценкам планов русской стороны с ее защитой своеобразной формы сословной монархии, попытками столкнуть шляхту с магнатерией, Великое княжество Литовское с Речью Посполитой. Впрочем, русское дворянство, долгие десятилетия наблюдавшее за политическими судьбами Речи Посполитой, само прошедшее, пусть кратковременную, школу выборной монархии, не привлекли «вольности» польско-литовской шляхты.

Прошли столетия. Советский народ, знающий цену национальной свободы, глубоко чтит память своих мужественных предков. В годы Великой Отечественной войны имя Дмитрия Донского прозвучало на историческом параде войск на Красной площади среди тех, чей пример воодушевлял наш народ на ратные подвиги во имя защиты социалистического отечества. На Куликовом поле бережно сохраняется мемориальный ансамбль, сто лет назад возведенный на народные пожертвования. Ныне он включает и церковь, талантом А. В. Щусева воплощенную в формы древнерусского хоромного строения.114 Славная битва вдохновляла поэтический гений не только современников. Ей посвятили проникновенные строки В. А. Жуковский, К. Ф. Рылеев, А. А. Блок. Она живет в живописи В. А. Серова, в музыке Ю. А. Шапорина. Она живет в наших сердцах.

А. Н. Кирпичников ВЕЛИКОЕ ДОНСКОЕ ПОБОИЩЕ

8 сентября 1380 г. на берегу Дона в месте впадения в него р. Непрядвы в генеральном сражении была разгромлена крупнейшая монголо-татарская армия, осуществлявшая карательный поход на Русь. Куликовская битва явилась событием, изменившим ход русской истории. Победа русского войска на Куликовом поле привела к тому, что Золотая Орда была отброшена в разряд второстепенных держав.

Авторитет же Москвы как собирательницы русских земель укрепился окончательно. На повестку дня был поставлен вопрос о полной ликвидации монголо-татарского ига. В муках героической борьбы за свободу и независимость рождалось единое Русское государство. Куликовская битва явилась величайшей в средневековой Европе освободительной битвой. Она вернула русскому народу веру в свои силы и отчетливо показала, что на исходе XIV в. конфедерация русских земель и княжеств оказалась сильнее своего самого страшного противника.

Ни одно сражение русского средневековья не удостоилось столь повышенного внимания летописцев и древнерусских книжников. Комплекс сведений о Мамаевом побоище совершенно исключителен, а в ряде тактических деталей и вовсе неповторим. По общему мнению, источники, освещающие великую битву, основаны на многих достоверных фактах.

Особое место среди источников о Куликовской б» итве занимает замечательная своими подробностями Киприановская редакция «Сказания о Мамаевом побоище», входящая в состав Никоновской летописи. Неизвестные по другим материалам сведения о великой битве приводятся также В. Н. Татищевым в его «Истории Российской». К сожалению, татищевские известия в литературе, посвященной рассматриваемой теме, обычно не используются. Между тем они заслуживают внимания и, в частности, находят подтверждение в приблизительно современных Куликовской битве среднеазиатских источниках (см. ниже).

При всем интересе к Куликовской битве ряд ее моментов изучен недостаточно. Относится это и к ходу самого сражения. Не повторяя известного, остановимся на таких темах, как тактика боя, этапы сражения, боевое построение подразделений, потери русских войск, поведение в битве главнокомандующего. Рассматриваемые сюжеты небесполезны, по нашему представлению, для общих оценок русского военного дела

XIV–XV вв. Попытка нового исследования военной стороны «Мамаева побоища» базируется на приведенных в систему знаниях о русском военном деле и вооружении периода зрелого феодализма.115

Согласно «Сказанию о Мамаевом побоище» складывается определенное впечатление, что русские войска расположились на Куликовом поле еще накануне битвы. В день сражения эти полки были здесь «учреждены», то есть построены в боевой порядок, до 6 часа дня.116 Далее упо-; минается «место высоко», откуда русское командование наблюдало расставленные, готовые к <бою отряды и их поднятые стяги. «Сказание»! приводит и другие детали пребывания войск на Куликовом поле. Здесь в обращении к войску великий князь призывал воинов сохранять боевой, порядок. «Коиждо вас нын? учредитеся, утр? бо неудобь мощно тако учредитися: уже бо гости (ордынцы, — А. К.) наши приближаются» (с. 39),117 В ночь перед битвой главнокомандующий вместе с воеводой Дмитрием Боброком на Куликовом поле «испытывал приметы». Гадание перед боем вполне вероятно, но произошло ли оно именно в ночь перед сражением, утверждать трудно. «В рассказе о гадании сказалась душа русского народа, грозного и в то же время жалостливого к своим врагам: „земля плачет44 чужеземным языком о детях своих. Эта печаль о погибших детях и неутешных матерях — высокая народная правда, вечная жажда мира и справедливости».118

Последовательно, в отличие от «Сказания» с конкретным указанием времени переправы через Дон, отображено начало дня великого сражения в летописной повести о Куликовской битве. Согласно этой повести 8 сентября (здесь и далее даты по старому стилю) 1380 г. на рассвете русская армия в боевом порядке по наведенным накануне мостам и разведанным бродам перешла Дон. Согласно Киприановской редакции «Сказания о Мамаевом побоище» после перехода через реку мосты были разрушены. Этим была предотвращена возможность глубокого обхода и удара ордынцев с тыла.

День встречи враждующих войск был выбран не случайно. Он совпадал со «светоносным» праздником рождества богородицы. Туман задержал сближение двух армий, поэтому оно произошло с опозданием. «Князю (великому, — А. К.) же перешедшу за Донъ в пол-? чисто.. на усть Непрядвы… И бысть въ шестую годину дни, начаша появливатися погании измалтян? в пол’?… И ту исполчишася тотарьстии полци противу крестьянъ» (с. 20). «Исполчение» русского войска непосредственно

на поле брани, о котором упоминает «Сказание», действительно имело место, однако оно, по-видимому, не было начальным, а повторяло в основном принятое во время остановки у Дона 6–7 сентября 1380 г., то есть накануне сражения.119 Тогда армия была разделена на шесть полков и 23 отряда (по 3–5 в каждом полку).120 Сообразно топографии местности и другим особенностям новой позиции взаимное расположение полков могло быть несколько изменено. Как бы то ни было, войска, выстроившиеся на Куликовом поле, в любой момент могли принять ближний бой. «Уже бо русскые кони окр?пишася от гласа трубънаго, и кой-ждо въинъ идеть под своим знаменем. И вид-?ти добр? урядно плъкы уставлены поучениемъ кр?пкаго въеводы Дмитреа Боброкова Волынца» (с. 41).

В дубраву «вверх по Дону» был выдвинут засадный полк под руководством князя Владимира Серпуховского. Ход боя показал, что татары ничего не знали об этом скрытом резерве. Дубрава, о которой шла речь, судя по старинным описаниям и планам Куликова поля, примыкала к левому крылу русских войск и частично находилась в их тылу по берегу р. Непрядвы.

Главнокомандующий русским войском в последний раз объехал полки. Он по дружинной традиции призывал воинов не бояться смерти «за братию нашу, за все православное христианство». Если доверять свидетельству Киприановскоп редакции «Сказания о Мамаевом побоище», то в этой речи великий князь, явно разумея пестрый сборный состав областных ратей, напоминал об общерусском единстве рода, племени и веры. «И слышавше сие… мужествени быша, яко орли летающе и яко лвы, рыкающе на татарьскиа полкы» (с. 63). В передаче В. Н. Татищева воины «всюду отвесчеваху ему (князю Дмитрию, — А. Г.), еже готови есми помрети или победити».121 Осознание борьбы за правое дело и единодушный патриотический подъем придали войску в то грозное утро новые моральные силы. Так на Куликовом поле рождался подвиг, которому суждено было стать в веках примером 'беззаветного служения Родине.

В большом полку у главного знамени князь Дмитрий Иванович отдал «царскую приволоку», коня и знаки власти своему любимцу Михаилу Ивановичу Бренко. В ходе битвы боярин Бренко, которого прорвавшиеся к главному знамени татары приняли за великого князя, погиб как герой. Во время боя противники стремились достичь и опрокинуть главное знамя и захватить или уничтожить самого командующего. Знал это правило и князь Дмитрпй. Однако, возлагая свою одежду на любимца, он, по верному замечанию Д. Иловайского, никоим образом не мог предвидеть все случайности предстоящего боя, предвидеть, что боярина непременно убьют вместо него самого.122

Эпизод с переодеванием объясняется не трусостью предводителя, а всем характером его дружинного поведения и военной предусмотрительностью. В. Н. Татищев сообщал, что великий князь «сам хотя полки управляти и где потреба явится помосчь подавать».123

Об этом среди воевод шла речь еще при уряжении полков накануне битвы. Тогда местом пребывания главнокомандующего был определен большой полк. В предвидении переменчивых событий это намерение было изменено. Дмитрий Иванович сам решил выезжать в «горячие точки» сражения. Между тем главнокомандующий был весьма приметен. В Киприановской редакции «Сказания о Мамаевом побоище» сохранился его словесный портрет: «Беаше же сам крепок зело и мужествен, и те-, лом велик и широк, и плечист, и чреват велми, и тяжек собою зело, брадою же и власы черн, взором же дивен зело» (с. 67). Выделявшийся, своим видом и одеянием, в бою он наверняка привлек бы внимание и 1 оказался верной мишенью врага. Оставляя постоянно находившегося при знамени двойника и сам будучи замаскирован под обычного воина, князь мог безопаснее скакать от полка к полку, на ходу следить за боем и в нужный момент давать распоряжения о посылке подкреплений. Необходимость разъездов диктовалась как масштабами сражения, затруднявшими единое руководство, так и отсутствием на «русской части» Куликова поля возвышенности достаточно высдкой, чтобы просматривать всю «татарскую сторону» поля. В этом отношении позиция Мамая была предпочтительнее. Он в окружении свиты наблюдал сражение с господствующего над местностью холма. Все сказанное поясним сведениями источников.

В начале сражения Дмитрий Иванович ездил в сторожевой полк, то есть на переднюю линию завязавшейся борьбы, «и мало тамо пребыв, возвратися паки в великий полк» (с. 63). Смысл такого выдвижения разгадывается примером одного среднеазиатского военного наставления, когда предводителю войска рекомендовалось распознать, нападает ли неприятель всеми силами или отдельными отрядами.124 Находясь впереди, Дмитрий Иванович действительно мог разглядеть и оценить выступавшие навстречу силы Мамая.

Наведя противника на ложный след своего местопребывания, полководец в ходе сражения отбросил дальнейшую осторожность. Захваченный страстью борьбы и рискуя жизнью, он принял непосредственное

участие в сече. В момент схватки главных сил Дмитрий Иванович «ставъ напреди, на первом суим?» и «ударишася по глав? его и по пле-щема его и по утроба его», был весь «бит» его доспех (с. 22), пали две лошади, не уцелела свита, немногочисленные свидетели видели князя, бьющегося в окружении татар. В конце концов оглушенный ударами он, чудом избежав смерти, выбыл из боя.125

Одно из правил тимуровского полковождения гласило, что если главнокомандующий вынужден принять личное участие в битве, то пусть это делает, не слишком рискуя собой, так как его смерть произведет на войско самое гибельное впечатление.126 Об этой же заповеди напоминали Дмитрию Ивановичу и воеводы. Они просили его не выезжать вперед, но стоять «назади или кршг?, или н?гд? въ опришн'?мь мЗиут?». На это он отвечал: «Да како азъ възглаголю»: „Братьаа моа, да потягнем вси съ единого", а самъ лице свое почну крыти и хоронитися назади? Не могу в том быти, но хощу яко же словом, такожде и Д?лом напреди вс?х и пред всими главу свою положити за свою братью и за вся крестьяны, да и прочьи, то видевше, приимут съ усердием дрьзновение» (с. 22). В этих словах отважного воителя нет недостоверного. Заметил это еще летописец, записавший: «Да яко же рече, и тако сътвори».

Феодалы XII–XV вв. — воины, зачастую любившие лихие схватки и звон оружия. Они первые врубались в гущу врагов, увлекая за собой других бойцов. Эти качества унаследовал и Дмитрий Иванович. Он командовал центральным полком в битве на Боже в 1378 г. и как рядовой воин доблестно рубился на Куликовом поле. Позже, в год свержения монгольского ига, в 1480 г. архиепископ Вассиан, призывая Ивана III на новую битву с татарами, вспоминал Дмитрия Донского, который «скочи на подвиг и напред выеха и в лице став против»127 Мамая. Иван III, осторожный политик и создатель могучего государства, в отличие от своего храброго предшественника не любил сечи и избегал посещать свои полки.128 Век единоборцев-князей остался позади, но их подвиги всякий раз с новой силой воодушевляли потомков.

Обратимся здесь к ходу битвы, которая, по достоверному показанию Летописной повести, продолжалась около 4 часов — от шестого часа до десятого (то есть в переводе от 11.35 до 15.35).

Бой завязали сторожевые полки, что скорее всего означало разведку боем, обоюдное «прощупывание» сил. «Сам же князь великий наперед в сторожевых полцех ездяше и, мало тамо пребыв, возвратися паки в великий полк» (с. 63). По-видимому, во время пребывания впереди было распознано намерение татар произвести схватку всеми силами. К этому же приготовились и русские части. Спускаясь с возвышенностей («с ше-ломяни»), противники начали сходиться. «И удари всякъ въинъ по своему коню и кликнуша единогласно: „С нами богъ!“ — и пакы: „,Боже христианскый, помози нам!“,129 погании же половци свои богы начаша призывати» (с. 43). Русские шли не торопясь, ордынцы «борзо». Неожиданно произошла заминка. Татары «не поступающе, сташа… И тако сташа, копиа подкладше, стена у стены, кождо их на плещу предних своих имуще, преднии краче, а заднии должае» (с. 63). Перед нами довольно редкий в монгольской тактике случай использования пешего, ощетинившегося копьями строя. Насколько известно, ордынцы в походах на Русь не использовали пехоту. Не обратились ли они к употреблению этого рода войск, убедившись в его эффективности и популярности в русских землях? Симптоматично, что в 90-е гг. XIV в. пехота была подобающе оценена и широко использована Тимуром.

Внезапная остановка татарской конницы под прикрытием пеших копейщиков в самый, казалось бы, неподходящий момент сближения ратей точно объяснена в Киприановской редакции «Сказания о Мамаевом побоище»: «…ибо несть места, где им разступитися» (с. 63). Очевидно, поле боя оказалось для ордынцев слишком тесным, ж они задержались, чтобы перегруппировать силы. Видимо, только тогда обнаружили они всю невыгоду предложеного им места сражения.

Изучение старинных планов Куликова поля показывает, что в древности оно в доступном для полков виде достигало в ширину не более 2.5–3 км при длине (между пригодными для наблюдения возвышенностями) около 4 км.130 Обрисованное относительно небольшое пространство не позволило ордынцам применить их излюбленный маневр — фланговый охват войск противоположной стороны и в значительной мере осложнило и замедлило их наступательные действия.

Во время упомянутой задержки состоялся поединок инока Пересвета и татарского богатыря. Оба храбреца сшиблись на копьях, поразив друг друга. Исход поединка рассматривался обычно как предсказание победы какой-то одной стороны, здесь же обе воюющие стороны оказались перед неизвестностью, как бы в равном положении. Сразу же после поединка (настал 7-й час дня, в переводе 12.35–13.35) рати пошли на бой всеми силами.

Развернувшуюся затем на Куликовом поле картину боя историки представляют как одновременное столкновение трех расположенных по фронту длиной 5, 5.5 и даже 10 км131 русских полков с татарскими (строй последних неизвестен). На исследователей влияет сама трехчастная схема линейной разбивки войска на чело и два крыла. При этом не учитывается и топография поля битвы. Полки помещают перед холмами, реками, долинами, а то и на месте вырубленных в XIX в. дубрав. Такие реконструкции вряд ли убедительны. Растянутость подразделений на поле брани делала бы их плохо управляемыми. Построенные в боевой порядок полки имели перед собой не пересеченную местность, а открытое ровное пространство, по словам Киприановской редакции «Сказания о Мамаевом побоище», «поле чисто» и «место твердо». Кроме того, как сами полки, так и составляющие их отряды могли выдвигаться на передовую позицию не все сразу, а, как подсказывают примеры международного полковождения, последовательно, сообразуясь с приближающимися силами противоположной стороны. В рассматриваемом случае источники указывают на первоочередное выдвижение к фронту боя не трех, а двух подразделений, а именно полков передового и правой руки. О двух вступивших в бой полках сообщают Летописная, Распространенная и Киприановская редакции «Сказания о Мамаевом побоище». «Сказание» Основной редакции указывает, правда, три русских полка, встретивших татар, но тут же добавляет, что отряды «поганых» двигались навстречу «обапол», то есть по обеим сторонам поля (с. 43). В период сближения противников поле сражения было, возможно, разделено как бы на две части по числу занимающих его по фронту подразделений. Объяснить все это можно только относительной узостью места сражения, на котором как русские, так и татары не могли развернуть крупных сил, тем более всех приведенных войск.

В ходе завязавшегося сражения первоначальный боевой порядок изменился, во всяком случае был уплотнен. Татары старались ввести в бой одновременно как можно больше войск. В дело были брошены главные силы. «И о часе седьмом соступишась обоюду крепце всеми силами и яадолзе бишася».132 Ожесточение боя нарастало. Вместе с этим усиливалась ставшая неимоверной теснота. С неотразимой документальностью воспроизводит картину рукопашной Киприановская редакция «Сказания»: «…и паде татарьское тело на христьаньском, а христианьское тело на татарьском, и смесися кровь татарскаа с христианьскою. Всюду бо множество мертвых лежаху. И не можаху кони ступати по мертвым. Не токмо же оружием убивахуся, но сами себя бьюще, и под коньскыми ногами умираху, от великиа тесноты задыхахуся, яко немощно бе вмести-тися на поле Куликове… множества ради многых сил сошедшеся» (с. 64). Характерно, что источники не упоминают о пленных.

В период рукопашной происходили схватки отдельных единоборцев. С редкой подробностью сообщает об этом летописная повесть о Куликовской битве. «Инди вид-?ти б?аше русинъ за тотарином ганяшеся, а то-таринъ сии настигаше. Смятоша бо ся и разм?сиша, коиждо бо своего супротивника искааше поб?дити» (с. 21). Источники сохранили описание волнующих эпизодов схватки этих людей. Так, Стефан Новосильский рассказывал, что видел уже пешего великого князя, бившегося против четырех врагов. Новосильский пытался помочь Дмитрию Ивановичу, но не смог из-за множества убитых быстро к нему подъехать. Едва удалось ему поразить одного из наступавших на великого князя, как на него самого наехало трое. От верной гибели Новосильского спасла случайность. Он сорвался с коня и «пребых» «во трупу» (с. 124).

В описаниях «Сказания о Мамаевом побоище» отчетливо угадывается, что организованная борьба велась не отдельными храбрецами, а сплоченными подразделениями. Во время рукопашной из строя выбывали в некоторых случаях сразу несколько находившихся рядом воинов. Иногда это были князья и бояре с их окружением, люди одного города или вотчины, родственники, бойцы малой тактической единицы. После окончания битвы на поле боя нашли павших рядом белозерских, углицких, дорогобужских князей. Лежали рядом слуга и господин. Люди, судя по всему, умирали примерно на тех же местах, где сражались и держали строй бок о бок друг с другом.

Тесный бой слитных подразделений весьма точно передают миниатюры Лицевого летописного свода XVI в. В ходе побоища массовые потери понесла русская пехота, «аки древеса, сломишася и, аки сено посечено, лежаху» (с. 64). Судя по этой записи, полегли целые ряды этих бойцов. Сопровождающая этот текст миниатюра Лицевого летописного свода довольно реалистически передает избиение «пешцев» всадниками с саблями. Все свидетельства о битве достоверно раскрывают важнейшее тактическое правило средневековья, заключавшееся в том, что результативный бой велся слитными построениями. Как только они разрушались, организованное сопротивление прекращалось, а уцелевшие обращались в бегство.

Сражения XIV в., как удается установить, отличались от таковых же, например, XII в. применением последовательных многократных атак — суимов и большей самостоятельностью действий отдельных подразделений. Относится это и к рассматриваемой битве. К финальной ее фазе

В. Н. Татищев отнес сообщение о том, что «татаре бо въезжаху в русские полки, а русские в полки татарские».133 Этот прием реален и связан с глубоким вклиниванием тактических единиц в ряды друг друга. В параллель приведем слова Шереф-ад-дина Йезди в его «Книге побед» (1424–1425 гг.), относящиеся к битве Тимура и Тохтамыша в 1391 г., о том, что один из противников прошел сквозь строй другого и, остановившись, построил свои ряды в его тылу.134 Сопоставление русских и среднеазиатских источников, касающихся военного дела, здесь лишний раз убеждает в международном сходстве ряда тактических правил конца XIV в.

Если начальная стадия битвы описана в источниках в подробностях, то ее середина и финал для летописца и книжника были почти полностью заслонены эмоциональной стороной события. Тем более ценны уникальные сведения, приведенные В. Н. Татищевым, о действиях полков в разгар битвы, что отнюдь не расходится с отдельными, подчас случайными замечаниями на эту же тему других источников Куликовского цикла. Остановимся на выяснении этих недостаточно установленных событий.

Общая рукопашная, развернувшаяся на Куликовом поле в разгар битвы, перемалывала силы враждующих, но не давала никому перевеса. Убедившись в том, что обойти русских невозможно, ордынцы сконцентрировали свой удар в центре русского построения. Им, очевидно; удалось прорвать фронт выдвинутых вперед русских полков и подойти к большому полку. По словам В. Н. Татищева, это подразделение (включавшее владимирцев и суздальцев), «бияся на едином месте, не можаше одолети татар… ни татары могусче я сломити». Активную поддержку центру оказали отряды правого крыла. Там князь Андрей Ольгердович неоднократно атаковал татар, «но не смеяше вдаль гнатися, видя большой полк недвижусчийся и яко вся сила татарская паде на середину (этого полка, — А. К.)… хотяху разорвати».135 Очевидно, имелся в виду разрыв строя главного подразделения на отдельные, изолированные группы в целях их последующего уничтожения. Одновременно ордынцы начали теснить левое крыло русских.

На исходе 8 часа дня татары захватили инициативу в свои руки. Настал кризисный момент сражения. Казалось, что «поганые» «отвеюду заидоша, оступиша около христьян».136 Множились общие потери. Сеча затронула не только рядовых бойцов, но и военачальников. «… начаша татарове одолевати, и уже много от… князей, и бояр, и воевод, аки древеса, склоняхуся на землю» (с. 64). Выбыл из строя главнокомандующий — князь Дмитрий Ивановпч и был убит его двойник — боярин Михаил Андреевич Бренко. Положение усугублялось тем, что русским «солнце бе во очи и ветр».137 Древние считали такое положение крайне невыгодным для боя.

Неприятелю удалось вклиниться в боевые порядки русских и в большом полку подсечь главное знамя. Обычно в сражении это вело к незамедлительному бегству войска. Однако произошло почти невероятное: несмотря на зловещие признаки разъединения строя и частичное нарушение боевого порядка, русские части, проявив беспримерное упорство, стойко сопротивлялись. Паника коснулась лишь неких московских «не-бывальцев», которые «на бйги обратившееся» (с. 21). Однако отступать было некуда. В тылу протекали «непереходная» Непрядва и сложный для переправы Дон.

Между тем поле битвы превратилось в огромное побоище. «Бывшу же яко девяти часом, и бысть такая смятня, яко не можашу разбирати своих».138 Ордынцы, судя по тому что они «всюду одоляюще», ввели в дело, видимо, все свои силы, не оставив резерва. Это был роковой дросчет.

Увлекшись преследованием полка левой руки, татары миновали дубраву. В это время с фланга и тыла на них внезапно обрушился засадный полк. В. Н. Татищев прибавляет здесь еще одну неизвестную подробность: «А князь Дмитрий Ольгердович созади болыпаго полку вступи на то место, где оторвася левый полк, и нападе с северяны139 и псковичи на большой полк татарский».140 Речь идет о частном резерве великокняжеского большого полка. Назначение подобного подразделения обрисовано в «Книге побед» Шереф-ад-дина Йезди. Такой резерв, по словам восточного историка, ставили сзади главного корпуса с тем, чтобы «во время самого разгара сражения, когда сходятся храбрецы с обеих сторон схватиться друг с другом, если у одной из частей его (Тимура, — А. К.) победоносного войска будет нужда в подкреплении», эти люди будут готовы прийти на помощь.141 Приведенная подробность военной тактики Тимура лишний раз подтверждает правдоподобность и невыдуманность татшцев-ских известий о перипетиях Куликовской битвы.

Удар засадного полка и выступление тылового резерва радикально изменили ход битвы. Момент броска этих частей был выбран удачно: солнце и ветер переменились и теперь были направлены в лицо неприятелю. Отряды Мамая, прорвавшиеся к Непрядве, как бы попали в мешок: были атакованы с флангов и тыла и первые подверглись уничтожению.142

В стремительном кавалерийском бою всадники быстро устают. Истекшие два часа рукопашной предельно измотали обе стороны. Встречный удар, который нанесли свежие силы русских, татары выдержать не смогли. Согласно Киприановской редакции «Сказания о Мамаевом побоище», беспощадная оценка сложившейся тогда новой обстановки была дана самими ордынцами: «… наши же рукы ослабеша, и плещи усташа, и колени оцепенеша, и кони наши утомлени суть зело» (с. 65). При появлении новых полков татарское войско охватила паника. Первым, как можно догадаться, побежал вклинившийся в расположение русских частей большой татарский полк. Наступательный порыв московских войск был настолько велик, что даже раненые, кто мог, снова вступили в бой. Мамай пробовал организовать сопротивление в глубине своих войск. «И ту вскоре сломише и вся таборыих (татар, — А. К.) вземше, богатства их разнесоша, и гнаша до реки Мечи»143 (Красивой, — А. К.). Имея в виду полное разрушение боевого порядка и рассыпавшихся по полю беглецов, «Задонщина» прибавляет: «Туто поганые разлучишася розно и поб?гше неуго-тованными дорогами» (с. 12).

Разгром ордынцев был полный. Вооруженное преследование продолжалось всю вторую половину дня. К вечеру ратники возвратились каждый под свое знамя. Боевое состояние войска, несмотря на окончание сражения, вызывалось ожиданием литовской армии. Было еще неизвестно, что находившийся в одном переходе от Куликова поля князь Ягайло, узнав о поражении своего союзника Мамая, повернул армию и «побегоша назад съ многою скоростию, ни ким же гоним» (с. 22).

Так закончилась Куликовская битва — одно из величайших сражений русской истории, в котором с беспримерной силой проявились мужество русских воинов и полководческий талант их командиров.

После битвы все Куликово поле было завалено телами погибших и раненых. Вид побоища поразил с трудом разысканного и едва пришедшего в себя великого князя. При объезде поля он увидел, как сообщают источники, драматическую картину гибели многих своих виднейших сподвижников. Их останки были отправлены в колодах для погребения в родных местах. Что касалось рядовых воинов, то их даже невозможно было точно сосчитать, «зане телеса христианстии и бесурманстии лежаху грудами… никто всех можаше познавати, и тако погребаху вкупе».144 Похоронами занимались 6 дней. По достоверному преданию, братские могилы были устроены на месте д. Монастырщина, которая называлась также Рожественом.145 Судя по названию, здесь раньше стоял монастырь во имя рождества богородицы, ежегодно праздновавшегося 8 сентября, что совпало с днем Куликовской битвы.146 Источники Куликовского цикла дают редкую возможность представить, какое количество русских людей пало в великой битве.

В историю Руси 1380 год вошел как год торжества победителей и скорби по массовым жертвам Донского побоища. Тогда во многих местах страны поминали убитых, а участники битвы были воспеты как национальные герои. «Тем воеводам при животе честь, а по смерти вечная память».147 Ряд имен погибших сподвижников Дмитрия Донского был помещен в государственный пергаменный синодик, другие были сохранены летописцами и книжниками и оказались в местных записях и родовых преданиях. В летописной повести после списка погибших в битве предводителей добавлено, что «сии же писана быша князи токмо, и воеводы, и нарочитых и старейших боляръ имена, а прочьих боляръ и слугъ оставих имена и не писах ихъ множества ради именъ, яко число превосходить ми: мнози бо на той брани побьени быша» (с. 22),148 Для уточнения состава полковых начальников, участвовавших в великой битве, приведем их имена в том порядке, как они следуют в государственном синодике и некоторых других источниках.

В государственном пергаменном синодике,149 древнейшая часть которого датируется XIV–XV вв., среди «убиенных от безбожного Мамая» оказались записанными: один из предводителей передового полка150 — князь Федор Белозерский и сын его Иван, командовавший тем же полком воевода коломенцев Тимофей Васильевич Вельяминов, воевода владимирцев и юрьевцев Тимофей Васильевич Волуй, один из воевод сторожевого полка, предводитель переяславцев Андрей Иванович Серкизов, также один из воевод сторожевого полка Михаил Иванович Окинфович, один из воевод большого полка боярин Михаил Андреевич Бренко, один из воевод полка левой руки Лев Морозов, начальник разведчиков Семен Мелик. Приведенный список по записи почти современен Куликовской битве и соответствует такому же перечню близкой к рассматриваемым событиям Троицкой — Симеоновской летописи, добавляющей в этот ряд еще и Александра Пересвета.151

Характерен состав названных выше лиц. Почти все они являлись предводителями полков, назначенными во время построения армии на берегу р. Дон в канун сражения. Именно поэтому, как высшие военачальники, они и были по иерархическому признаку первыми внесены в синодик и летописи. Исключение составляет окольничий Тимофей Васильевич Волуй, не числящийся среди полковых начальников. Согласно

В. Н. Татищеву, в критическую фазу боя, когда враги врезались в большой полк, в котором к тому времени отсутствовали великий князь и погибший Михаил Бренко, именно Тимофей Васильевич и Глеб Друдкий (у Татищева, видимо неточно, Брянский) «зело крепце бишася и не даюсче татаром одолевати».152 Совершенно очевидно, что оба этих человека в тот момент действовали как вставшие на место выбывших новые полковые руководители. Таким образом, первоначальные записи коснулись в первую очередь главных войсковых предводителей. Из назначенных на донском смотре 23 таких предводителей 6, а вместе с Во-луем 7, погибли в сражении; это составляло почти треть командовавших русской армией.

К приведенному списку убитых в различных произведениях Куликовского цикла добавлены и другие военачальники: князья Федор Та-русский и брат его Мстислав, князь Владимир Дорогобужский, князья углицкие, белозерские, дорогобужские, ярославские, князь Иван Михайлович Моложский, князь Юрий Мещерский, воеводы Константин Коно-нович, Иван Иванович Акинфович.153 Не продолжая этого перечня (что требует специальных разысканий), отметим, что из 44 упомянутых источниками в качестве участников Куликовской битвы князей погибло 24. Речь идет о разных начальниках, преймущественно весьма высоких рангов. Эти данные можно дополнить еще одним списком так называемых боярских потерь. Думаю, что в этом более массовом и безымянном перечислении частью скрыты и дети боярские. И бояре, и особенно дети боярские являлись по большей части начальниками средних и мелких тактических единиц.

Список боярских потерь содержится в «Задонщине» и «Сказании о Мамаевом побоище» и, несомненно, составлен по записям, произведенным на самом Куликовом поле. Сравнительно с 40 (подсчет наш) собравшимися на битву ополчениями, этот перечень включает людей, находившихся в 20 из них. Список поэтому неполон (по-видимому, обобщен), но учитывает основные контингенты оказавшейся на Дону русской армии, в особенности ее московскую часть.

Количество указанных в списке бояр, новгородских посадников, литовских панов154 в сравнении с неправдоподобно громадными цифрами источников о численности русского войска кажется вполне «умеренным» и, видимо, не лишено достоверности. Здесь перечислены бояре московские, белозерские, коломенские, серпуховские, переяславские, костромские, владимирские, суздальские, муромские, ростовские, дмитровские, можайские, звенигородские, углицкие, из Нижнего Новгорода, галицкие, посадники из

Великого Новгорода, литовские паны. В некоторых списках «Сказания о Мамаевом побоище» добавлены бояре ярославские и тверские.155 Число погибших военачальников в разных источниках (и их редакциях) колеблется от 543 до 604. Если же иметь в виду составленный нами с учетом пропусков и дополнений и некоторого различия в цифрах сводный список потерь, то число павших составит от 697 до 873. Привлекая же наиболее правдоподобные цифры потерь, имеющиеся в «Задонщине» и Основной редакции «Сказания о Мамаевом побоище», мы получим итог, приближающийся к 800.

В какой мере выведенное число отражает общую численность погибших в битве? Из источников европейского средневековья явствует, что руководителя мелкой тактической единицы — «копья» окружало несколько (три и более) человек. Один раз в «Сказании о Мамаевом побоище» упомянут такой отряд, состоящий из 10 воинов.156 Учитывая, что численность мелких тактических единиц была непостоянной, а в Куликовской битве она была больше обычной, можно допустить, что павшие в 1380 г. военачальники руководили 5000–8000 бойцов. Названные числа не равноценны общевойсковым потерям. Вряд ли во всех случаях будет точным утверждать, что смерть предводителя обязательно сопровождалась поголовным истреблением его окружения или, тем более, всего подразделения. Сопоставление вышедших из строя начальников и рядовых в нашем случае, думаю, не подчинено прямой зависимости. Из всего сказанного можно сделать следующие заключения. Судя по списку боярских потерь, они полностью или частично затронули не одну сотню мелких тактических единиц и тяжелейшим образом отразились на 20 главнейших ополчениях сражавшейся на Куликовом поле русской армии. Далее. Если верно соотношение 800 учтенных в списке бояр с 5000–8000 воинов, а непосредственно находившаяся на поле боя армия составляла, как можно предположить, не менее 40 000 (с обозными 50 000—60 000) человек, то доля «боярских» потерь составляла пятую или восьмую часть всего ее «офицерского» состава.

Приведенные выше расчеты, разумеется, гипотетичны и могут, пожалуй, измениться в сторону более значительных цифр. Источники называют число убитых с русской стороны на Куликовом поле от 253 000 до 360 000. Исчисления, что и говорить, фантастические и невероятно преувеличенные. Общая цифра русских потерь, если доверять В. Н. Татищеву, составляла 20 000 человек, то есть примерно треть всей армии. Некоторое подтверждение эти данные находят в том, что на поле боя 8 сентября 1380 г., как говорилось, погибла треть всех высших начальников. Каким бы ни было истинное число жертв Куликовского побоища, оно значительно сократило воинские силы страны. Летописец горестно записал: «.. оскуде бо отнюдь вся земля Рускаа воеводами ж слугами и всеми воиньствы и о сем велий страх бысть на всей земле Рустей».157

Возвращаясь к характеристике Куликовской битвы, скажем о возвращении победителей. Нагруженная обозом с ранеными и сильно поредевшая русская армия 14 сентября, в день воздвижения креста, перешла Дон и 21 сентября прибыла в Коломну. 1 октября войскам была устроена торжественная встреча в Москве. Обратный путь, включая остановки в Коломне и с. Коломенском, занял около 11 дней, как и путь к Дону. Роспуск отрядов по домам происходил по мере приближения к Москве. По пути домой на некоторые из них нападали рязанцы и литовцы. Дмитрий Иванович хотел уже было послать рать на Олега Рязанского, но тот оставил свою столицу, а рязанские бояре приняли московских наместников. Едва ускакавший с Донского побоища Мамай стал собирать «остаточную» рать, чтобы «изгоном» вновь идти на Русскую землю, но сокрушенный ханом Тохтамышем бежал в Кафу, где и был убит.

Так закончилась продолжавшаяся почти два месяца Куликовская эпопея. Автор летописного рассказа «О великом побоище, иже на Дону»? оценил ее в следующих, исполненных глубокого смысла словах: «Князь же великий Дмитрей Иванович съ прочими князи русскыми и съ воеводами, и с бояры, и с велможами, и со остаточными плъки русскыми, ставъ на костех, благодари бога и похвали похвалами дружину свою, иже крепко бишася съ иношг?менникы и твердо за нь брашася, и мужьскы храбро-ваша и дръзнуша по боз-? за Bipy христпаньскую. И возвратися оттуду (с Куликова поля, — А. К.) на Москву, въ свою отчину с поб-?дою великою, одол? ратным, поб?дивъ врагы своя» (с. 15).

Л. А. Дмитриев

ЛИТЕРАТУРНАЯ ИСТОРИЯ ПАМЯТНИКОВ КУЛИКОВСКОГО ЦИКЛА

Битве на Куликовом поле, происшедшей 8 сентября 1380 г.,158 посвящено несколько литературных произведений, взаимосвязанных друг с другом. Совокупность этих произведений принято в настоящее время называть Куликовским циклом. В него входят: «Задонщина», краткая и пространная летописные повести, «Сказание о Мамаевом побоище». К Куликовскому циклу примыкают «Житие Сергия Радонежского» и «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича», в которых сражению на Куликовом поле уделено достаточно много внимания. Памятники Куликовского цикла пользовались большой популярностью у древнерусских читателей. Краткая и пространная летописные повести и их переделки включены во многие летописные своды, «Сказание о Мамаевом побоище» интенсивно переписывалось до XIX столетия, и многочисленные списки этого произведения свидетельствуют о самом активном отношении к нему до XVIII в. включительно. «Сказание» не просто переписывалось, а все время создавались новые редакции и варианты его. В конце XVII столетия «Сказание» было включено в «Синопсис» — первую печатную краткую историю Руси. Для этой книги была составлена специально предназначенная для нее редакция произведения и, начиная с третьего издания «Синопсиса», вышедшего в свет в 1680 г. (в первом и втором изданиях «Синопсиса» рассказа о Куликовской битве не было), эта редакция «Сказания» перепечатывалась во всех последующих переизданиях «Синопсиса» (вплоть до первой половины XIX в.). Редакция «Сказания» в Синопсисе стала в XVIII в. наиболее популярным рассказом о Куликовской битве: читательский интерес к ней был настолько велик, что, несмотря на многочисленные переиздания «Синопсиса», текст этот дошел до нас в большом числе рукописных списков XVIII–XIX вв. На тексте «Сказания» в редакции «Синопсиса» завершилась рукописная история памятников, посвященных Мамаеву побоищу. Однако литературная жизнь произведений Куликовского цикла на этом не завершилась: они, с одной стороны, становятся источниками самых разнообразных ли-

тературных произведений, посвященных победе Дмитрия Донского над Мамаем, а с другой — начинают привлекать к себе внимание ученых как исторические источники, связанные с одним из самых знаменательных событий русской истории, и как памятники древнерусской литературы. Свое литературное значение, свою историко-литературную ценность произведения Куликовского цикла сохранили до наших дней, о чем красноречивее всего свидетельствуют многочисленные издания этих памятников древнерусской литературы, вышедшие в свет в 1980 г., к 600-летию Куликовской победы (в том числе и в таких издательствах, как «Детская литература», «Молодая гвардия»).

Особое место среди произведений о битве на Куликовом поле занимает «Задонщина». Автор этого произведения не ставил перед собой задачи описать в их последовательности все события героической битвы за Доном. Он передает эмоциональную оценку происшедшего на Куликовом поле, выражает охватившие его чувства и мысли, вызванные победой Дмитрия Донского над Мамаем. «Задонщина» — это лирический отклик на Куликовскую битву. И особенно примечательно то, что этот лирический отклик на важнейшее для исторической судьбы Руси событие оказался тесно связанным с другим самым лирическим и самым совершенным памятником древнерусской литературы — со «Словом о полку Иго-реве». Этой зависимостью «Задонщины» от «Слова» определяется особое место ее в истории древнерусской литературы вообще: помимо самодовлеющей ценности «Задонщина» имеет исключительно важное значение и для изучения «Слова о полку Игореве». «Задонщина» свидетельствует о том, что «Слово о полку Игореве» было известно древнерусским книжникам и читателям, на фоне «Задонщины» ярче выступают литературные особенности «Слова», наконец, бесспорно доказанная вторичность «Задонщины» по отношению к «Слову» является объективным и самым убедительным аргументом в пользу подлинности «Слова о полку Игореве».159

Несмотря на то что «Задонщина» вызывала к себе большой и неизменный интерес и этому произведению посвящено немало исследований, многие вопросы литературной истории памятника остаются проблематичными.

Прежде всего, сложен вопрос уже с самим текстом произведения. До нас дошло шесть списков «Задонщины»: Ундольского (У), Ждановский (Ж), Исторический первый (И-1), Исторический второй (И-2), Ки-рилло-Белозерский (К-Б), Синодальный (С) (подробное описание списков «Задонщины» см. ниже в «Текстологических комментариях», с. 369–370). В списках Ж, И-1, И-2 — текст дефектный: Ж и И-2 — отрывки, И-1 — без начала. Полный текст произведения в списках У ж С. Список

К-Б занимает особое место среди списков «Задонщины». Это самый ранний и точно датируемый список. Сборник со списком «Задонщины» К-Б принадлежит известному книгописцу XV в., монаху Кирилло-Белозерского монастыря Ефросину. Частично сборник переписан самим Ефросином, частично другими писцами, но составление самого сборника, подбор материалов в нем всецело принадлежат Ефросину. Обращение Ефросина к теме Куликовской битвы было не случайным: сборник составлялся им в 70—, 80-е гг. XV в., т. е. как раз во время 100-летнего юбилея битвы за Доном. На одном из листов данного сборника Ефросин записал: «В лето 6888 (1380) сентября 8 в среду был бой за Доном. В лето 6988 (1480) сентября 8 ино тому прешло лет 100» (л. 263 об.). Ефросин, переписывая «Задонщину», как бы поминал погибших на Куликовом поле в связи со столетием этого знаменательного для судеб Руси события.160 Такой характер работы Ефросина определил и его отношение к переписываемому им тексту: он обратился лишь к первой половине памятника, завершавшейся перечислением убитых воевод и плачем русских жен по убитым на Куликовом поле. Поэтому Ефросиновский список «Задонщины» передает только начало произведения, а не весь текст в его полном объеме. Изучение сборников, принадлежащих Ефросину, показало, что этот просвещенный книжник второй половины XV в. составлял сборники, не копируя переписываемые тексты, а перерабатывая их. Он выбирал самое существенное из источника и сокращал тексты своих оригиналов.161 Такой же характер носила переработка Ефросином имевшегося в его распоряжении повествования о сражении за Доном. Дав этому произведению свое собственное краткое наименование «Задонщина»,162 он не только ограничился первой «поминальной» частью переписываемого им текста, но и сократил текст своего источника.163

Итак, хотя в списке К-Б до нас дошла самая ранняя запись «Задонщины», запись эта представляет собой уже переработку первоначального текста произведения, при этом только первой его половины. В списках «Задонщины» У и С, донесших до нас полный текст памятника, очень много ошибок и домыслов поздних переписчиков (оба списка написаны

в XVII в.). Пестрят ошибками и искажениями и остальные, неполные списки «Задонщины». Поэтому в изданиях «Задонщины», рассчитанных на широкий круг читателей, приходится прибегать к реконструкции текста произведения. Реконструкции первоначального текста «Задонщины», в сущности, начали создаваться сразу же после того, как стало известно несколько списков ее. Первый опыт реконструкции был осуществлен в 1858 г. И. И. Срезневским по данным двух известных в то время списков У и К-БJ В дальнейшем опыты реконструкции «Задонщины» предпринимались неоднократно. Значительный вклад в выработку научных принципов реконструкции текста «Задонщины» внесла В. П. Адрианова-Перетц, посвятившая этой проблеме несколько своих работ.164 Реконструкция текста «Задонщины» публикуется и в данной книге.165

Ни в «Задонщине» ни в каких-либо других источниках прямого указания на время создания этого произведения нет. В первом большом монографическом исследовании памятников Куликовского цикла, принадлежавшем перу С. К. Шамбинаго,166 «Задонщина» датировалась исследователем началом — первой четвертью XV в. Основанием для такой датировки служило утверждение С. К. Шамбинаго, что автору «Задонщины» была известна летописная повесть о Куликовской битве, время написания которой он относил к концу XIV в. В рецензии на монографию С. К. Шамбинаго А. А. Шахматова, которая представляет собой большое исследование, приобретшее в науке не меньшее значение, чем монография С. К. Шамбинаго,167 А. А. Шахматов также относил время написания «Задонщины» к началу XV в. Ни С. К. Шамбинаго, ни А. А. Шахматов, по существу, конкретных доводов в подтверждение того, что «Задонщина» была написана в это время, не приводили, однако датировка памятника первой четвертью XV в. стала общепризнанной. В 1947 г. М. Н. Тихомиров высказал ряд соображений в пользу того, что «Задонщина» была написана вскоре после Куликовской битвы. В «Задонщине» говорится, что слава победы над Мамаем, разнесшаяся по разным концам земли, достигла и города Тырнова — столицы Болгарского царства. В 1393 г. этот город был захвачен и разгромлен турками. Конечно, если бы произведение писалось значительно позже этой даты — в середине или второй половине XV в., то автор, подходя к данному вопросу исторически, вполне мог назвать этот город, который в 1380 г. стоял в ряду самых прославленных центров православного мира. Но если «Задонщина» писалась в более близкое к 90-м гг. XV в. время, то едва ли автор назвал бы в своем произведении этот город, который недавно был разгромлен «агарянами» — турками. Упоминание Тырнова в «Задонщине», полагает М. Н. Тихомиров, свидетельствует о том, что произведение было написано до 1393 г. В «Задонщине» сказано, что от сражения на Калке до Куликовской битвы прошло 160 лет. Этот расчет указывает на 1383 г. По мнению М. Н. Тихомирова, данная ошибка может объясняться тем, что «Задонщина» писалась в 1383 г.168 Г. Н. Моисеева обратила внимание на то, что упоминаемый в «Задонщине» город Орнач был во время борьбы Тамерлана с Тох-тамышем разгромлен и после 1392 г. перестал существовать. Едва ли, считает Г. Н. Моисеева, назвали бы этот город в «Задонщине», если бы памятник писался позже 1392 г.169 К этому следует добавить, что в перечислении городов, до которых донеслась слава победы великого князя московского над Мамаем, в «Задонщине» названы «Железные врата» — современный Дербент. И этот город имел важное политическое и стратегическое значение в XIV в., а в XV столетии пришел в упадок, после разорения его во время борьбы Тамерлана с Тохтамышем в 90-х гг. XIV в. Каждый из перечисленных доводов сам по себе не может служить достаточно веским аргументом в пользу датировки «Задонщины» 80-ми гг. XIV столетия, но в совокупности все эти показатели дают основание считать, что она была написана до 90-х гг. XIV в. Однако наиболее веским аргументом в пользу того, что «Задонщина» была создана в 80-е гг. XIV в., является сам характер этого памятника.

В списках «Задонщины» И-1 и С, которые входят в разные изводы (первый — в извод Унд., второй — в извод Син.), в заглавии памятник назван «похвалой» (в И-1: «В лето 6887. Похвала великому князю…», в С: «Сказание Сафона резанца, исписана руским князем похвала…»), в самом тексте, по всем спискам «Задонщины», автор призывает воздать похвалу и славу Дмитрию Ивановичу Московскому и его брату Владимиру Андреевичу Серпуховскому. Отметив похвальный характер «Задонщины», А. А. Назаревский писал: «Этот призыв писателя-гражданина и патриота и эта похвала были, конечно, прижизненными по отношению к великому князю московскому, как прижизненна была похвала Игорю Святославичу, князю новгород-северскому, заключающая „Слово о полку Иго-реве“».170 Независимо от А. А. Назаревского А. В. Соловьев также обратил внимание на похвальный характер «Задонщины» как на свидетельство того, что она должна была быть создана в близкое к событию время и, во всяком случае, еще при жизни героев победы. Об этом же, считает он, свидетельствует и характер плача, присущий памятнику: это оплакивание только что погибших героев.171 Дмитрий Донской умер в 1389 г., поэтому следует считать, что «Задонщина» была создана до этого года. О том, что «Задонщина» «сложилась вскоре после Куликовской битвы», писала В. П. Адрианова-Перетц.172 Очень осторожный в своих выводах и тонкий знаток древнерусской литературы В. Ф. Ржига, приведя доводы М. Н. Тихомирова в пользу датировки памятника 80-ми гг. XIV в., замечает: «Так это или нет, сказать трудно, — и продолжает: — Необходимо, однако, признать, что попытке приурочить памятник ко времени, более близкому к 1380 г., представляются вполне целесообразными. Они отвечают тому явно эмоциональному характеру, какой имеет Слово Софония («Задонщина», — Л. Д.) с начала до конца. В связи с этим есть основания считать, что Слово Софоння появилось сразу же после Куликовской битвы, может быть, в том же 1380 г. или в следующем».173

Эмоциональность восприятия событий, которая так отличает «Задонщину», — вот основной довод в пользу того, что в этом произведении нашло отражение непосредственное восприятие Куликовской битвы современником, а возможно, и участником ее. Эмоциональность и взволнованность «Задонщины» была близка и понятна для тех, у кого само событие было еще в памяти и для кого за намеками и недосказанными фразами, не всегда понятными для читателей более позднего времени, вставали реальные перипетии Куликовской эпопеи.

В заглавии «Задонщины» по списку К-Б сказано, что это «Писание Софониа старца резанца…», во втором списке извода Син., списке С, автором произведения также назван Софоний — «Сказание Сафона резанца». В списках извода Унд. У и И-1, в которых имеется заглавие, имени Софония нет. Вместе с тем в списках У, И-1 и С, т. е. в списках разных изводов произведения, в самом тексте Софоний назван как лицо по отношению к автору «Задонщины» постороннее. В некоторых списках «Сказания о Мамаевом побоище» имя Софония как автора стоит в заглавии уже этого произведения. Все сказанное выше заставляет усомниться в, казалось бы, общепринятом утверждении, что автором «Задонщины» был Софоний рязанец, о котором, кстати говоря, мы ничего не знаем. Возможно, Софоний был либо предшественником, либо современником автора «Задонщины», и последний назвал его в своем произведении по аналогии с упоминанием автором «Слова о полку Игореве» своего предшественника — Бояна.174

Основной памятник Куликовского цикла — «Сказание о Мамаевом побоище» — впервые был опубликован в 1829 г.175 Это был вариант Основной редакции «Сказания», условно называемый «Печатным» (так как именно этот вариант оказался напечатанным впервые), который отличается обилием заимствований из «Задонщины» (на вопросе о взаимоотношении «Задонщины» с другими памятниками Куликовского цикла мы еще остановимся ниже). Эта публикация прежде всего обратила на себя внимание тем, что в напечатанном памятнике не только отдельные слова, но и целые фразы и обороты совпадали со «Словом о полку Игореве». Когда в 1852 г. вышло в свет первое издание «Задонщины» по списку У,176 то стало ясно, что совпадения Печатного варианта Основной редакции «Сказания» со «Словом о полку Игореве» носят вторичный характер: они объяснялись заимствованиями в тексте «Сказания» из «Задонщины» — в действительности самым непосредственным и тесным образом со «Словом о полку Игореве» было связано не «Сказание», а «Задонщина».

От «Слова о полку Игореве» зависит план «Задонщины», целый ряд поэтических образов «Задонщины» — повторение поэтических образов «Слова», отдельные слова, обороты, большие отрывки текста «Задонщины» повторяют соответствующие места «Слова о полку Игореве». Зависимость «Задонщины» от «Слова» не вызывала сомнений, но характер этой зависимости трактовался по-разному. Одни ученые расценивали Задон-щину» как «мертбое» подражание «Слову о полку Игореве» (С. Шевы-рев, 1858 г.); С. П. Тимофеев (1885 г.) расценивал «Задонщину» как «рабское» подражание «Слову о полку Игореве», называл «Задонщину» «бледной» копией «Слова». Другие исследователи, говоря о подражательном характере произведения в целом, вместе с тем отмечали высокую художественность отдельных мест памятника (Ф. И. Буслаев, 1861 г.). С. К. Шамбинаго писал, что заимствования в «Задонщине» из «Слова» «сделаны в высшей степени талантливо».177 Как подражательное произведение «Задонщина» по сравнению со «Словом о полку Игореве», разумеется, уступает своему образцу. Но это отнюдь не означает, что сама по себе «Задонщина» в художественном отношении второстепенный памятник древнерусской литературы. Как отмечает Д. С. Лихачев, для своего времени «Задонщина» — «стилистически яркое и своеобразное» произведение, хотя по отношению к «Слову о полку Игореве» оно «бледнее: светит отраженным светом».178

Для того чтобы оценить самостоятельное значение «Задонщины», нужно было понять смысл обращения автора «Задонщины» к «Слову о полку Игореве». Существенную роль в решении этого вопроса сыграла статья Д. С. Лихачева 1941 г. «Задонщина».179 Д. С. Лихачев доказывал, что автор «Задонщины» прибег к «Слову» как к образцу для своего подражания с целью сопоставить и противопоставить политическую обстановку на Руси при Игоре (герое «Слова») и при Дмитрии Донском. Победа великого князя московского над силами Мамая воспринимается автором «Задонщины» как реванш за поражение, понесенное войсками Игоря на Каяле. В сущности праздника все последующие работы о «Задонщине» продолжали, развивали и уточняли эту мысль Д. С. Лихачева.

«Слово о полку Игореве», написанное в 1187 г. и посвященное неудачному походу на половцев в 1185 г. новгород-северского князя Игоря Святославича, восхваляло мужество и героизм русских воинов и вместе с тем страстно осуждало княжеские междоусобицы. Причину поражения своего героя автор «Слова» видел в том, что Игорь пошел в поход против половцев, не согласовав своих действий с другими князьями, не поставив в известность о предпринимаемом им походе великого князя киевского Святослава. Все «Слово о полку Игореве» пронизано единой идеей: русские князья должны забыть междоусобные распри и объединить свои силы, чтобы сообща выступить против внешнего врага Руси — половцев. Для времени создания «Слова» и для будущей исторической судьбы Русской земли эта идея имела глубокий политический смысл. К. Маркс писал: «Суть поэмы — призыв русских князей к единению как раз перед нашествием собственно монгольских полчищ».180 Призыв к князьям объединиться для борьбы с врагами Русской земли был актуален не только во времена создания «Слова о полку Игореве», еще более остро он зазвучал в годы монголо-татарского владычества на Руси. Автор «Задонщины» потому и обратился к «Слову о полку Игореве», что в победе, одержанной за Доном над ордынцами, он увидел реальное воплощение призыва своего гениального предшественника: объединенные силы русских князей смогли разгромить монголо-татар, считавшихся до этого непобедимыми.

Определенное значение в обращении автора «Задонщины» к «Слову о полку Игореве» могло сыграть и одно внешнее обстоятельство, связывающее оба произведения: роль Дона. В «Слове» Дон упоминается 15 раз, при этом не только и даже не столько как конкретное, локальное место событий, а как символическое обозначение того большого пространства, куда стремится Игорь на героический подвиг и где развертываются все последующие события. Битва 1380 г. произошла на Куликовом поле, в бассейне реки Непрядвы. Но в более широком понимании это район Дона, и Дон в перипетиях Куликовской битвы играет большую роль, он приобретает символическое значение: переправа через Дон означала уход за пределы Русской земли, в Поле, знаменовала решимость биться насмерть — пути к отступлению отрезались Доном. И не случайно Дмитрий получил прозвище «Донской», а Ефросин назвал этот памятник «Задонщиной». Дон фигурирует в «Задонщине» много раз и как конкретное географическое понятие, и в таком же символическом значении, как в «Слове о полку Игореве».

В походе Игоря Святославича, хотевшего нанести удар половцам на их земле и потерпевшего поражение, автор «Задонщины» увидел начало тех бед, которые вскоре обрушились на Русскую землю и привели к монголо-татарскому владычеству. «… поганые татаровя, бусормановя, — говорит он, — … на рек? на Каял? одол?ша родъ Аф?тов (т. е. русских, — JI. Д.)» (с… 7).181 И сразу же за Каялой —,рекой, на которой потерпел поражение Игорь, он называет Калку — реку, где произошло первое столкновение русских князей с монголо-татарами, пролог Батыева нашествия. Трудно согласиться с теми исследователями, которые считают, что автор «Задонщины» спутал Каялу и Калку. Он не спутал, а отождествил эти реки: Каяла, неизвестная в настоящее время река, называемая только в «Слове о полку Игореве» и в летописном рассказе о походе Игоря, — небольшая река в половецкой степи, расположенная далеко от границ Русской земли. То же самое можно сказать и о Калке — это также маленькая степная река, расположенная вдали от пределов русских земель, где, идя навстречу врагу, русские князья, как и Игорь на Каяле, терпят поражение. И вот со времени событий на Каяле и Калке и до Мамаева побоища Русская земля «тужит и печалится». Мамаево побоище положило предел этой туге и печали. Как писала В. П. Адрианова-Перетц, «„жалость земли Руские“, наступившая после двух поражений — на Каяле (от половцев) и на Калке (от татар), противопоставляется (в «Задонщине», — Л. Д.) „веселию и буйству44, которое принесла Куликовская битва».182 Весь текст «Задонщины» — своеобразное противопоставление тексту «Слова о полку Игореве». Текст «Слова» приобретает в «Задонщине» противоположный смысл: теми словами, которыми в «Слове» рассказывалось о бедах Русской земли, в «Задонщине» описываются беды ее врагов — золотоордынцев, а те характеристики и описания, которые в «Слове» изображали торжество и силу половцев, в «Задонщине» соотносятся с Русью. По форме «Задонщина» как бы повторяла «Слово», а по содержанию была противоположна своему источнику. Вот описание выступления Игоря в поход в «Слове»: «Тогда въступи Игорь князь възлатъ стремень и пoixa по чистому полю. Солнце ему тъмою путь заступаше».183 А вот картина выступления из Москвы Дмитрия Ивановича Донского: «Тогда князь великий Дмитрей Ивановичь воступив во златое свое стремя и взем свой мечь в правую руку и помолися богу и пречистой его матери. Солнце ему на восток сияет и путь поведает» (чтение сп. У, с. 537, в остальных списках текст близок к этому). Продолжением приведенного отрывка из «Слова» является описание зловещих предзнаменований природы: «Игорь къ Дону вой ведетъ. Уже бо б?ды его пасетъ птиць по дубию, влъци грозу въсрожатъ по яругамъ, орли клектомъ на кости зв?ри зовутъ, лисици брешутъ на чръленыя щиты» (с. 46). В «Задонщине» эти зловещие предзнаменования относятся к войскам Мамая: «… поганый Момай пришел на Рускую землю и воеводы своя привел. А уже, б?ды их пасоша птицы крылати под облак л’?тят, вороны часто грают, а галицы своею речью говорят, орли хл?кчют, а волцы грозно воют, а лисицы на кост-?х бряшут» (сп. У, с. 537).

Как пишет Д. С. Лихачев, автор «Задонщины», взяв за образец для своего произведения «Слово о полку Игореве», имел в виду не простое подражание стилю своего образца, «а вполне сознательное сопоставление событий прошлого и настоящего, событий, изображенных в „Слозе о полку Игореве", с событиями современной ему действительности. И те и другие символически противопоставлены в „Задонщине"».184 Такое символическое противопоставление придавало особый смысл произведению: Куликовская битва становилась не только великим событием современности, но приобретала символическое значение в исторических судьбах Русской земли за много столетий: «„Туга", разошедшаяся в „Слове о полку Игореве44 после поражения по всей Русской земле, сходит с нее в „Задонщине" после победы русских. То, что началось в „Слове", кончилось в „Задонщине". То, что в „Слове" обрушилось на Русскую землю, в „Задонщине" обратилось на ее врагов».185

Уже из процитированных выше отрывков «Задонщины» можно было убедиться, что автор ее не просто повторяет текст своего источника — «Слова о полку Игореве», переосмысляя его в соответствии с событиями Куликовской битвы, а переделывает этот текст, многое вносит от себя. Прежде всего бросается в глаза пестрота стпля «Задонщины» по сравнению со строго выдержанным единством стиля в «Слове о полку Игореве». В «Задонщине» высокий поэтический стиль переплетается с образами, выражениями, фразами, носящими сухой прозаический, почти что документальноделовой характер. После эмоционально-поэтического восклицания «Аз же помяну резанца Софония, п восхвалю п?снеми и гусленными буйными словесы сего великаго князя…» сразу же идет фраза с расчетом лет от Калкской битвы до Мамаева побоища: «А от Калатьские рати до Мо-маева побоища 160 л?т» (с. 8). Характер этой фразы на фоне всего окружающего ее текста таков, что многие склонны расценивать ее как более позднюю вставку в первоначальный текст «Задонщины». После поэтической картины «стояния на костях» идет перечисление количества убитых на Куликовом поле бояр (правда, этот перечень носит преувеличенно-поэтический характер). «Прозаизм» «Задонщины» ярко бросается в глаза в излишних конкретизациях, в фактологических уточнениях: отмечено, например, что Дмитрий Иванович, выезжая на битву, «взем свой мечь в правую руку» (с. 9), обозначается количественный состав войск— «выехали посадники из Великого Новагорода, а с ними 7000 войска» (с. 8), «А храбрые литвы с нами 70 000 окованые рати» (с. 9), «А воеводы у нас уставлены — 70 бояринов… а вою с нами триста тысящь окованые рати» (с. 10), в формулировках, характерных для летописных текстов той поры, даются хронологические уточнения: «А билися из утра до полудни в су-боту на Рожество святтъй богородицы» (с. 10), «… въси?ли жалостные п?сни у Коломны на забралах, на воскресение, на Акима и Аннинъ день» (с. 11) и т. п. В «Задонщине», что совсем не характерно для «Слова о полку Игореве», широко представлена церковно-религиозная фразеология: «за землю за Рускую и за втъру християнъскую» (с. 7), «Се бо князь великий Дмитрей Ивановичь и братъ его, князь Владимеръ Андр-?евичь, помолися богу и пречистей его матери…» (с. 8), «Борисъ и Глтъбъ молитву воздают за сродники своя» (с. 10) и т. д. Церковно-книжный характер носит целый ряд образов и сравнений «Задонщины»: начальные фразы памятника о происхождении русского народа от сына Ноя Иафета, а восточных народов — от сына Ноя Сима, подчеркивание того, что русские князья— «внуки святаго великаго князя Владимера Киевскаго» (с. 7), не совсем ясное переосмысление фразы «Слова о полку Игореве» «О Русская земл?! Уже за шеломянемъ (т. е. «за холмом», — Л. Д.) еси!» (с. 47) в — «Руская земля, то первое еси как за царем за Соломоном побывала» (с. 9) и т. п.

Было бы, однако, неправомерно подходить к этим чертам «Задонщины» с оценочной точки зрения, считать эти отличия «Задонщины» от «Слова о полку Игореве» лишь проявлением литературной беспомощности автора «Задонщины», видеть в переработках и переосмыслениях «Задонщиной» текста «Слова» только промахи и ошибки писателя конца XIV столетия. В ряде случаев автор «Задонщины», следуя «Слову», невольно вступает в некоторые противоречия с действительными событиями своего времени, употребляет не всегда понятные, а подчас и трудно объяснимые (если бы перед нами не было текста Слова») обороты и выражения.186 Но нельзя преувеличивать эту сторону «Задонщины». Опираясь на текст «Слова», автор «Задонщины» писал оригинальное сочинение, и оно не могло не отличаться по стилю и характеру от написанного за 200 лет до этого «Слова о полку Игореве».

Наряду со стилистической неоднородностью, пестротой «Задонщины» для нее характерна и логически-смысловая непоследовательность текста: автор то забегает вперед, то возвращается назад, от частных эпизодов неожиданно переключается на обобщенные описания и снова возвращается к частным эпизодам.

Определяя характер своего произведения, сам автор «Задонщины» говорит, что он написал «жалость и похвалу великому князю Дмитрею Ивановичю и брату его, князю Владимеру Ондр-?евичю» (с. 7). Под «жалостью» следует подразумевать и рассуждения автора о периоде, предшествующем Куликовской битве от сражения на Каяле ж Калке, и первую половину рассказа о Куликовской битве, которую он завершает плачем русских жен. Это рассказ о первом этапе сражения, когда силы великого князя московского вынуждены были отступать, а Мамай почти торжествовал победу. Завершение этой части «Задонщины» плачем русских жен имеет не только внешнее совпадение с плачем Ярославны в «Слове», но здесь видна и более глубокая, смысловая связь «Задонщины» со «Словом». После плача Ярославны в «Слове» повествуется о спасении Игоря из плена. После плача русских жен в «Задонщине» наступает переломный момент в сражении на Куликовом поле: «Того же дни в суботу на Рожество святыя богородицы исекша христиани поганые полки на пол? Куликове на речьке Непрядв-?. И нюкнув князь Владимеръ Андреевичь гораздо, и скакаше по рати во полцех поганых в татарских…» (с. 11). Это второй этап сражения, когда, после выезда из засады полка Владимира Андреевича, наступил переломный момент: русские стали одолевать врага и обратили его в бегство. Таким образом «Задонщина» делится на две основные части, отражающие и логическую и историческую последовательность событий.

Как и в двух основных частях произведения, каждый отдельный частный эпизод, ©зятый сам по себе, также представляет собой законченное повествование. Как отмечал В. Ф. Ржига, автор «Задонщины», подобно автору «Слова о полку Игореве», переносится «воображением от одного момента к другому, от одних образов к другим. Поэтому на протяжении всей „Задонщины" мы можем наблюдать такое же, как и в „Слове", наличие ряда мелких композиционных единиц, в смысловом отношении законченных и по форме завершенных».187 Но если каждая мелкая композиционная единица сама по себе логически и стилистически завершена, то сочетаний этих единиц в пределах более обширной композиционной части текста воспринимается как повествование, в логическом и временном отношении непоследовательное.

Приведем примеры. Рассказывая о сборе русских войск и называя Москву, Коломну, Серпухов, автор тут же говорит, явно имея в виду русское войско, — «стоят стязи у Дону великого на брез?» (с. 8). Однако на самом-то деле «русские стяги» еще никак не могут «стоять у Дона»:

это произойдет позже, и об этом aBtop еще будет рассказывать, но он не может удержаться от того, чтобы уже здесь, в описании сбора русских воинов по русским городам, не сообщить о том, что знамена русских полков стоят на Дону. Повествуя о выступлении на помощь к великому князю московскому литовских Ольгердовичей в той части своего произведения, где говорится о сборе воинских сил к великому князю в Москву перед выступ-, лением в поход, автор «Задонщины» в обращение Андрея Ольгердовича к брату вставляет слова о Доне и о том, что произойдет там: «… посмот- рим быстрого Дону, испиемь шеломом воды, испытаем мечев своих литовских о шеломы татарские, а сулицъ немецких о боеданы бусорманские»! (с. 9). Говоря о выезде белозерцев, автор «Задонщины» завершает этот отрывок словами о их появлении на Дону, а сразу же вслед за этим 1 рассказывает о выезде из Москвы великого князя: «А уже соколи и кре-чати, белозерские ястреби рвахуся от златых колодицъ ис камена града Москвы, обриваху шевковыя опутины, возвиваючися под синия небеса, звонечи злачеными колоколы на быстром Дону… Тогда князь великий Дмитрей Ивановичь воступив во златое свое стр-?мя…» (с. 9). Сообщив, что «силныи полки ступишася вместо./..», автор восклицает о разнесшейся по всем концам земли славе — «Русь великая одол?ша рать татарскую на пол? Куликове на речьке Непрядв?» (с. 10), а затем вновь возвращается к рассказу о битве, к ее первому периоду, когда наступают силы Мамая и кажется, что великий князь московский уже потерпел поражение. Рассказав о поражении и бегстве татар, автор перечисляет захваченную русскими воинами добычу, говорит, что «жены русские» звенят «татарским золотом», а после этого, сообщив о веселье и славе Русской земли и о судьбе Мамая, описывает «стояние на костях» — прощание с убитыми на поле боя. Автор «Задонщины» как бы не может сдержать себя и забегает, увлеченный своим рассказом, вперед, а затем снова возвращается к оставленной нити своего повествования.

Неорганизованность текста «Задонщины», перескакивание с одного на другое, повторения, «торопливость» автора в значительной степени обусловлены эмоциональным характером памятника. В этом заключается и своеобразие и сложность «Задонщины».

В символике природы, которая играет такую большую роль в «Слове о полку Игореве», автор «Задонщины» следует своему источнику — иногда это дословные повторения, иногда же вариации символических образов «Слова о полку Игореве». (Как и в «Слове», в «Задонщине» «сильные ветры», несущие тучи «на Рускую землю», символизируют движение вражеских сил; вороны, галки, орлы, лисицы, волки настороженно поджидают исхода сражения; из туч сверкают молнии, деревья и трава склоняются к земле; от множества войск мутно текут реки и т. п.). Но следует отметить, что у автора «Задонщины» есть и свои очень яркие и поэтически тонкие образы и сравнения. Воспеть славу великому князю московскому он призывает жаворонка: «Оле жаворонок, л?тняя птица, красных дней уг?ха, возл?ти под синие облакы, посмотри к силному граду Москва, воспой славу…» (с. 8). А плач коломенских жен он сравнивает

с пением птицы щура: «Туто щурове рано въси?ли жалостные п?сни у Коломны…» (с. 11). Жаворонок и щур названы не случайно. Пение жаворонка высоко в небе в восприятии каждого человека ассоциируется с чувством особой широты, беспредельности, свободы, радости. А вот что пишет о пении щура специалист-орнитолог: «Музыка (пения, — Л. Д.) щуров нежна и исполнена неясной тоски».188 Как и в «Слове о полку Игореве», в «Задонщине» много раз встречается образ сокола и связанная с этой птицей терминология соколиной охоты. Очень часто «Задонщина» почти дословно повторяет в этом «Слово», но есть у автора «Задонщины» и оригинальные пассажи на эту тему: «А уже соколи и кречати, бело-зерские ястреби рвахуся от златых колодицъ ис камена града Москвы, обриваху шевковыя опутины, возвиваючися под синия небеса, зво-нечи злачеными колоколы…» (с. 9). Колодки, опутины (путы), коло-колы (колокольчики) — это все конкретные принадлежности обихода соколиной охоты. Заметим, правда, что все эти конкретные предметы опоэтизированы в «Задонщине» примененными к ним эпитетами — золотые, шелковые, вместо колокольчики — колокола. Иной характер, чем в «Слове», носят те места «Задонщины», в которых раскрывается символика образа «битва — пир». В «Слове»: «Ту кроваваго вина не доста, ту пиръ докончаша храбрии Русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую» (с. 49). В «Задонщине» этот образ встречается чаще, и наполнение его не столь величественно и трагично, он здесь как бы «заземлен»: «Братия бояра и воеводы и д-?ти боярьские, то ти ваши московские слаткие м?цы и велпкие м?ста! Туто добудете себ? мйста и своим женам» (с. 12), «Брате князь Владимер Андр'?евичь, тут, брате, испити медовыа чары поведение» (с. 12), «Шшгго тобя князи руские горазно подчивали: ни князей с тобою, ни воевод! Н?что гораздо упилися у быстрого Дону…» (с. 13).

Автор «Задонщины» охотна повторяет в своем произведении характерные для «Слова о полку Игореве» эпитеты: вещий Боян, живые струны, храбрые полки, храбрая дружина, острые мечи, борзые кони, чер-леные щиты, кровавые зори, серый волк, — златое стремя, злаченые доспехи (в «Слове» — злаченые шеломы, злаченые стрелы), харалужные копья, сильные полки, великие полки, широкое поле. Но немало в «Задонщине» и оригинальных эпитетов, в которых находит отражение время и место создания произведения. Особенно заметно проявляется это в эпитетах, связанных с характеристикой вооружения войск, с упоминаниями Москвы: «испытаем мечев своих литовских о шеломы татарские, а сулицъ немецких о боеданы бусорманские», «окованая рать», «шеломы черкас-кие», «щиты московские», «силный град Москва», «славный град Москва», «каменный град Москва».

Как известно, автор «Слова о полку Игореве» широко использовал в своем произведении символику, эпитеты и сравнения устно-поэтического происхождения, многие оригинальные образы «Слова» — творческая переработка автором поэтических средств, фольклорных в своей основе. Автор «Задонщины» особенно внимательно относится в своем произведении к устно-поэтическим элементам «Слова о полку Игореве», но у него они предстают в облике, более близком к их изначальной устной форме. Поэтому есть все основания утверждать, что «Задонщина» гораздо больше сближается с устным народным творчеством, чем «Слово». В «Задонщине» чаще, чем в «Слове», встречаются отрицательные сравнения, при этом в трехчленной форме, что ближе к устному народному творчеству (в «Слове о полку Игореве» отрицательное сравнение трехчленной формы употреблено всего один раз). Вот несколько примеров из «Задонщины»: «Уже бо, брате, стук стучит и гром гремит в каменом граде Москв?. То ти, брате, не стукъ стучить, ни гром гремит — стучит силная рать великаго князя Дмитрия Ивановича, гремят удальцы руские злачеными доспехи и черлеными щиты» (с. 9), «И притёкоша с?рые волцы… То ти были не с?рые волцы — приидоша поганые татаровя…» (с. 9), «Тогда гуси возгоготаша и лёб?ди крилы въсплескаша. То ти не гуси возгоготаша, ни лебеди крилы въсплескаша, но поганый Момай пришел на Рускую землю и вой своя привел» (с. 9) и т. д. Автор «Задонщины» употреблет в своем произведении не зависящие от «Слова» обороты народно-поэтического происхождения: «таково слово», «быстрый Дон», «сырая земля».

Устно-поэтическая стихия «Задонщины», значительно сильнее и более непосредственно выраженная, чем это было в «Слове о полку Игореве», обусловила выдвижение гипотезы о фольклорном, устном происхождении «Задонщины». С этим невозможно согласиться. Устно-поэтические приемы, нашедшие отражение в «Задонщине», это не суть произведения, а поэтические средства, широко использованные его автором. Как уже отмечала В. П. Адрианова-Перетц, «есть эпизоды в Задонщине, наводящие на предположение, что в основе их лежат народные предания или песни».189 Однако по сути своей «Задонщина» — памятник письменной литературы. «Задонщина», как уже отмечалось выше, сочетает в себе похвалу и «жалость» — плач. И похвала и плач по происхождению своему — жанры народно-поэтического творчества, но объединение их в едином произведении — черта только памятников литературных.190 «Задонщина» восходит к «Слову» — памятнику бесспорно литературному и книжному. Сочетание в «Задонщине» поэтического текста с прозаизмами, элементами деловой письменности говорит о книжно-литературном характере памятника. Об этом же свидетельствует и сильно выраженная в «Задонщине» церковно-религиозная символика и терминология.

Сторонники устного происхождения и устного бытования «Задонщины» как на один из доводов, в пользу своей гипотезы ссылаются на состояние сохранившихся списков «Задонщины» — на многочисленные ошибки и подчас фантастические переосмысления текстов. В данном случае мы имеем дело с глубоким заблуждением. Характер списков «Задонщины», более чем что-либо другое, свидетельствует о книжной природе этого памятника. «Задонщина» с самого начала писалась как произведение книжно-литературного характера, что и дало себя знать в дальнейшей судьбе ее. Она воспринималась и переписывалась как книжно-литературный текст: в осмыслении непонятных слов и оборотов во всех сохранившихся списках «Задонщины» перед нами — типичные ошибки книжных переписчиков. Ошибки эти и книжные по характеру осмысления не понятых переписчиками слов и оборотов имелись уже в протографе всех дошедших до нас списков и далее появлялись в отдельных списках не потому, что эти списки были записаны «на слух» или писались по памяти, а потому, что в письменных текстах-источниках имелись уже ошибочные написания и не понятые переписчиками места.191 Ошибки плодили новые ошибки, а непонятые слова и обороты вели к попыткам осмыслить их. Поэтому совершенно прав Д. С. Лихачев, когда он пишет: «Сложный художественный замысел „Задонщины" отчетливо свидетельствует о высокой литературной культуре… Это замысел, в котором тонкая историческая мысль находит исключительно оригинальное художественное разрешение. Это произведение, написанное ученым для ученых же и для литературно искушенных читателей».192

Автор «Слова о полку Игореве» скорбел из-за отсутствия единения между русскими князьями, он призывал их объединить свои силы для борьбы с врагами Русской земли. Автор «Задонщины» показал в своем произведении, что объединение русских князей вокруг великого князя московского привело к победе над поработителями Руси. Восхищение тем единством, с которым выступили против Мамая Дмитрий Донской и союзные с ним князья, восприятие Куликовской битвы как дела всего русского народа заставляют автора забыть (или, скорее, не вспоминать) об измене Олега Рязанского, в перечисление погибших в битве бояр вставить представителей и тех княжеств, которые на самом деле в Куликовской битве не участвовали. Не случайно он говорит, что «к славному граду Москв? сьехалися вси князи руские» (с. 8), подчеркивает, что слава победы московского князя над Мамаем разнеслась по разным странам. «Задонщина» отражала передовую политическую идею своего времени: во главе всех русских земель должна стоять Москва, и единение русских князей под властью московского великого князя служит залогом освобождения Русской земли от монголо-татарского ига. Это была патриотическая позиция, отвечавшая интересам широких слоев народа.

Слишком непосредственное, эмоциональное восприятие автором «Задонщины» описанных им событий делало этот памятник малопонятным для читателей более позднего времени. Красноречивое свидетельство тому — искажения в сохранившихся списках. Об этом же говорит и малочисленность этих списков. Но на раннем этапе бытования «Задонщины» J она, видимо, была достаточно популярна и имела широкое распространение. «Задонщина» послужила одним из главных поэтических источников основного памятника Куликовского цикла — «Сказания о Мамаевом побоище». По-видимому, к «Задонщине» обращался и составитель краткой летописной повести о Куликовской битве.

Летописная повесть о Куликовской битве представлена двумя видами: краткой летописной повестью, носящей в летописях заглавие «О великом побоищи, иже на Дону», и пространной летописной повестью — «О побоищи, иже на Дону, и о том, князь великий како бился, съ Ордою».193 Текстуально обе повести связаны друг с другом. С. К. Шам-бинаго считал краткую летописную повесть вторичной по отношению к пространной. М. А. Салмина на основе полного текстологического исследования всех текстов обоих видов летописной повести пришла к убедительному заключению о первоначальности краткой летописной повести и вторичности пространной.194 Одновременно ею были высказаны соображения и о времени создания каждой из этих повестей, и о харарактере связи их с теми летописными сводами, в которые эти повести и их переработки и переделки входят.

Краткая летописная повесть скупо и очень сжато рассказывает о самой битве. Это несколько строк типичного летописного сообщения о сра-1 жении без подробностей, детализаций: «Князь же великий поиде за Донъ,: и бысть поле чисто и велико з?ло, и ту ср?тошася погании половци, та-гарьстии плъци, б? бо поле чисто на усть Непрядвы. И ту изоплъчишася обои и устр?мишася на бой, и соступишася обои, и бысть на длъз? час? брань крепка з?ло и с-?ча зла. Чресъ весь день с?чахуся и падоша мертвых множьство бесчислено отъ обоих. И поможе богъ князю великому' Дмитрию Ивановичу, а Мамаевы плъци погании поб?гоша, а наши посл?,1 биющи, сйкуще поганых безъ милости» (с. 14). Так же кратко расска-1 зывается о событиях, предшествовавших битве. Более распространенный характер носит вторая часть повести, следующая за перечислением уби-

тых на Куликовом поле. Здесь описывается торжество русских после победы, в ярких выражениях, не встречающихся до этой части, перечисляется богатая добыча, привезенная русскими воинами с поля брани своим женам в Москву, рассказывается об измене Олега Рязанского и о судьбе Мамая, сообщается о воцарении в Орде хана Тохтамыша.

Краткая летописная повесть входит в состав тех летописей, которые исследователями летописания возводятся к летописному своду 1408 г., своду, составлявшемуся по инициативе митрополита Киприана. Этот летописный свод находился в пергаменной Троицкой летописи, погибшей в московском пожаре 1812 г. На основе сохранившихся выписок из Троицкой летописи, сделанных до ее гибели, данных тех летописей, которые восходят к Троицкой летописи, М. Д. Приселков осуществил реконструкцию этой летописи.195 Рассказ о событиях на Куликовом поле в этой реконструкции взят им из Симеоновской летописи, т. е. в состав Троицкой летописи включен текст «О великом побоище, иже на Дону» — краткая летописная повесть.196

М. А. Салмина приходит к выводу, что краткая летописная повесть была создана составителем свода 1408 г. (т. е. составителем Троицкой летописи). При этом исследовательница отмечает, что краткая летописная повесть — цельное и стройное произведение, в котором нет вторичных чтений. Поэтому М. А. Салмина признает данный текст «древнейшим сообщением о Куликовской битве», «старейшей из известных нам записей о событиях 1380 г.».197 Поскольку существование Троицкой летописи 1408 г., несмотря на ее гибель, бесспорно, то, если рассказ в ней о битве на Куликовом поле представлял собой тот текст, который мы сейчас называем краткой летописной повестью о Куликовской битве, мы имеем все основания считать ее старейшей из сохранившихся до нас записей о сражении Дмитрия Донского с Мамаем. Но эта запись — не первый рассказ о сражении за Доном. Текстологические данные говорят о том, что автор рассказа «О великом побоище, иже на Дону» — составитель свода 1408 г. воспользовался уже существовавшими в его время несколькими письменными источниками, посвященными Куликовской битве.

Наиболее убедительным («классическим» в своем роде) примером соединения в едином древнерусском тексте разных источников является дуб-лировка известий — повторение одного и того же известия в едином последовательном повествовании, не сознательное возвращение рассказчика к тому, о чем уже говорилось и ранее, а именно повторение одного и того же из-за невнимательности. Явную дублировку, несмотря на небольшой объем текста, наблюдаем мы и в краткой летописной повести.

Разумеется, составитель краткой летописной повести стремится создать единый последовательный рассказ, но стилистические различия разных частей единого повествования, а главное, повторение сведений об одних и тех же событиях, нарушающее логику развития действия, свидетельствуют о сводном характере этой повести. Первая часть краткой летописной повести — рассказ о битве, лаконичность которого мы уже проиллюстрировали выше. Рассказ этот завершается фразой о Мамае: «И уб?жа Мамай в малЗ дружин? въ свою землю Татарьскую» (с. 14). После этих слов указывается день и время битвы и перечисляются убитые князья и воеводы. Уже перечень убитых следует возводить к постороннему источнику — к записи в Синодике (поминальной книге) погибших на Куликовом поле. Как уже давно обратили внимание исследователи, перечень убитых в краткой летописной повести по составу названных имен очень близок к записи в пергаменном Синодике XIV–XV вв.198

За этим отрывком следует небольшая часть текста, в которой говорится о стоянии великого князя «на костях», о возвращении его «на Москву, въ свою отчину с победою великою» (с. 15) и о радости русских воинов, которые возвращаются домой с богатой добычей.

Вслед за этим текстом идет третья часть краткой летописной повести, которая начинается словами о том, что «тогда» великому князю московскому «пов?даша» об измене Олега Рязанского. А кончается эпизод об Олеге Рязанском такой фразой: «Князь же великий… поиде въ свою землю, а на Рязанском княженье посади свои нам?стници» (с. 15). Начальное «тогда» эпизода об Олеге Рязанском, как свидетельствует конечная фраза этого эпизода, имеет в виду, что описанное здесь происходило во время пребывания Дмитрия Ивановича на Куликовом поле. Но ведь только что перед этим эпизодом, несколькими строками выше, автор краткой летописной повести, сообщив о «стоянии на костях», уже сказал о возвращении «оттуду» (т. е. с Куликова поля) великого князя «на Москву»! То, что перед нами бесспорная дублировка текста, подтверждается и следующей фразой, которая идет за рассказом об измене Олега Рязанского. В этой фразе сообщается, что «тогда же Мамай не во мноз? утече съ Доньского побоища и приб??же въ свою землю въ мал? цружин?» (с. 15). Но, как мы помним, в окончании первой части повести уже говорилось о бегстве Мамая с Куликова поля «в свою землю Татарьскую». Автор краткой летописной повести, решив дополнить свой лаконичный рассказ о битве с Мамаем сведениями об Олеге Рязанском и о судьбе Мамая, выписал эти сведения из окончания другого повествования о Куликовской битве и непроизвольно сдублировал то, о чем он уже сказал раньше.

Итак, совершенно очевидно, что краткая летописная повесть — не первоначальный рассказ о Куликовской битве: автор этой повести, составитель свода 1408 г., обращался к уже имевшимся в его время другим повествованиям о сражении на Дону. И, по-видимому, в числе этих повествований была «Задонщина».

В краткой летописной повести, в ее средней части, можно отметить текстуальные сближения с «Задонщиной», на которые впервые обратила внимание М. А. Салмина. Одно из них — слова о стоянии «на костях». В краткой летописной повести эта этикетная формула, обозначающая победу над врагом на поле битвы, находится в таком контексте: «Князь же великий Дмитрей Иванович съ прочими князи русскыми и съ воеводами, и с бояры, и с велможами, и со остаточными плъки русскыми, ставъ на костех, благодари бога и похвали похвалами дружину свою…» (с. 15). В «Задонщине» по списку Ундольского читаем: «И стал великий князь Дмитрей Ивановичь сь своим братом с князем Владиме-ром Андреевичем и со остальными своими воеводами на кост?хъ на поле Куликове на речьке Напряд?» (с. 540). В других списках «Задонщины» эта фраза более кратка. В И-1: «Сталъ князь великый с своим братомъ княземъ Владимеромъ Ондр?евпчемъ и с своими воеводами на костехъ» (с. 545). В С: «Ставши на костехъ поганих татар» (с. 555). На основании чтений разных списков «Задонщины» с уверенностью можно сказать лишь, что в первоначальном тексте произведения безусловно читалась сама формула «встали на костях». Но формула эта — общее место очень многих древнерусских повествований о битвах. Мы ее найдем под разными годами в разных летописях: «Новгородци же стояша на костех 5 дней» (Новгородская I летопись. 1268 г.); «Великий же князь Дмитрей со всеми князи стоя три дня на костех» (Московский летописный свод конца XV в., 1268 г.); «И сташа псковичи на костех» (Псковская I летопись, 1343 г.); «И побеже князь Свитригайло с побоища к По-лотску, а князь Жидимонт ста на костех» (Псковская I летопись, 1433 г.) и т. д. Таким образом, совпадение этой формулы в краткой летописной повести с «Задонщиной» ни о чем не говорит: сама по себе она не может свидетельствовать о текстуальной связи разных памятников. Однако в краткой летописной повести этикетная формула «встать на костях» объединена с другим традиционным образом рассказов о воинских битвах — словами о захваченной добыче. И вот именно эти слова в краткой летописшй повести совпадают с соответствующим местом «Задонщины».

М. А. Салмина обратила внимание на стилистическую близость краткой летописной повести к другим статьям Троицкой летописи. В близких по расположению к повести «О великом побоищи…» рассказах Троицкой летописи несколько раз встречается этикетная формула о захваченной добыче. В повести о побоище на реке Пьяне (1377 г.): «Татарове же, одо-левше христианом, и сташа на костех, полон весь и грабежъ ту оставиша»;199 в повести о битве на Воже (1378 г.): «Князь же великий Дмитрей возвратися отътуду на Москву съ победою воликою и рати роспусти съ многою корыстию»;200 под 1385 г., в рассказе о набеге Олега Рязанского на Коломну: «.. и лепшкх мужей поймав, поведе съ собою, и злата, и сребра, и товара всякого наимався, отиде и возвратися въ свою землю

съ многою корыстию».201 Таким образом, само обращение к формуле «встать на костях» и к словам о захваченной добыче в краткой летописной повести о Куликовской битве соответствует характеру той части Троицкой летописи, где находится эта повесть. Но формула о захваченной добыче в краткой летописной повести заметно отличается по характеру и стилю от всех вышеприведенных примеров: «И мнози вой его (Дмитрия Донского, — JI. Д.) возрадовашася, яко обр?тающе користъ мно?у: погна бо с собою многа стада кони, и велъблюды, и волы, им же нтьсть числа, и досптъх, и порты, и товаръ» (с. 15). И вот как раз в дополнительных, избыточных элементах, которые отличают этикетный оборот о захваченной добыче в краткой летописной повести о Куликовской битве от остальных сходных по ситуации рассказав Троицкой летописи, формулировка эта сближается с соответствующим местом «Задонщины». В «Задонщине» по списку У мы читаем: «Уже бо руские сынове разграбиша татарские узорочья, и досптьхи, и кони, и волы, и верблуды, и вино, и сахар, и дорогое узорочие. Уже жены руские восплескаша татарским златом» (с. 540). Близко к этому чтение и других списков «Задонщины». Повторение слова «уже» в приведенной фразе не случайно. Дело в том, что эта фраза в «Задонщине» входит в часть текста, повествующего о сетовании татар, потерпевших поражение: «Уже нам, брате, в земли своей не бывать и д?тей своих не видать, а в Русь ратию нам не хаживать, а выхода нам у руских людей не прашивать. Уже бо востона земля Татарская, б?дами и тугою покрыша бо сердца их, хотение князем и похвала Руской земли ходити. Уже бо веселие наше пониче» (сп. У, с. 539–540). В «Задонщине» весь этот отрывок восходит к основному источнику памятника — к «Слову о полку Игореве». Он восходит к той части «Слова», которая завершает рассказ о поражении войск Игоря Святославича Новгород-Северского. Но если в «Слове»? «восплакали» русские жены, Игорь утопил «жиръ» «во дн? Каялы» и потерял русское «злато», а на берегу синего моря воспели «готския красныя д?вы… звоня русскымъ златомъ», то в «Задонщине» наоборот: «востона земля Татарская», «руские сынове разграбиша татарские узорочья» (перечисление этих узорочий частично совпадает в «Задонщине» и краткой летописной повести) и «уже жены руские восплескаша татарским златом» (сп. У, с. 540, близкое к этому чтение и в остальных списках).

Поэтому, если воспринимать краткую летописную повесть о Куликовской битве в окружающем ее контексте Троицкой летописи, у нас есть достаточно веские основания считать, что автор Троицкой летописи, составляя повесть о Куликовской битве, расширил, украсил этикетную формулу захвата добычи, воспользовавшись для этого текстом «Задонщины». В контексте Троицкой летописи, да и самой краткой летописной повести, часть текста, объединяющая формулу «встать на костях» и перечень захваченной добычи, стилистически и по самому характеру своему воспринимается как вставка. В контексте же «Задонщины» рассмотренный от-

рывок тесно связан и с окружающим его текстом, и со стилем всего памятника вообще, и, наконец, со «Словом о полку Игореве».

Высказанным мною выше положениям, казалось бы, противоречит такое обстоятельство. М. А. Салмина отметила не только рассмотренные два случая («стояние на костях» и перечисление захваченной добычи), когда, по ее мнению, «Задонщина» зависит от текста летописной повести (в этих случаях, краткая и пространная летописные повести совпадают, т. е. пространная здесь повторяет краткую), но выделила еще два чтения в «Задонщине», восходящие, как она считает, к летописной повести, которые встречаются уже только в пространной летописной повести. Каковы же эти тексты и можно ли согласиться с М. А. Салминой, что они свидетельствуют о текстуальной зависимости одного произведения («Задонщины») от другого (пространной летописной повести)?

Первый из сопоставляемых отрывков читается в «Задонщине» так: «Тй бо («поганые татаровя бусормановя», — JI. Д.) на рек? на Каял? одол?ша родъ Аф?тов. И оттоля Руская земля с?дитъ невесела, а от Ка-латьския рати до Мамаева побошца тугою и печалию покрышася, плачю-щися, чады своя поминаюты: князи и бояря и удалые люди, иже оста-виша все домы своя и богатество, жены и д?ти и скот, честь и славу мира сего получивши, главы своя положиша за землю за Рускую и за в?ру християньскую. Соб? бы чаем пороженых и воскормленых» (сп. У, с. 535, со значительными разночтениями есть это место и в сп. Ж, в остальных списках «Задонщины» такого текста нет). С этим отрывком «Задонщины» М. А. Салмина сопоставляет такой отрывок пространной летописной повести: «Слышавше въ град? на Москв-?, и въ Переяславли, и на Костром?, и въ Володимзре, и въ вс?х градах великаго князя и вс?х князей руских, что пошол за Оку князь великий, и бысть въ град? Москв? туга велика и по вс?м граду его приделом плачь горекъ и глас и ридание, и слышано бысть снречь высокыих Рахиль же есть рыдание крепко: плачющися чад своихъ и великим рыданиемь, въздыханиемь, не хотя ут?шитися, зане пошлп с великимъ княземь за всю землю Рускую на остраа копьа. Да кто уже не плачется женъ он?х рыданиа и гор-каго их плача, зряще убо их? Каяждо к Соб’? глаголаше: „Увы мн?, убогаа наша чада! Уне бы намъ было, аще бы ся есте не родили…“» (с. 18–19).

Нетрудно убедиться, что в смысловом отношении приведенные тексты совершенно разные, хотя в обоих говорится о «туге», печали, плаче. В «Задонщине» имеется в виду «туга» и печаль всей Русской земли со времени битвы на Калке в 1223 г. по 1380 г. В фразе о плаче подразумевается плач Русской земли о погибших за нее в борьбе с монголо-тата-рами. В пространной летописной повести подразумевается «туга», охватившая Москву и другие русские города при известии о переправе войск Дмитрия Донского через Оку, а плач — это плач русских матерей о своих детях, которым предстоит пасть в битве с Мамаем.

В сопоставляемых текстах М. А. Салмина выделяет ключевые слова и обороты, которые, как она полагает, попали в «Задонщину» из пространной летописной повести. Это: 1) слово «туга», 2) словосочетание «за землю Рускую», 3) оборот «плачющися, чады своя поминаюты» (в летописной повести «плачющися чад своих»), 4) во фразе «Задонщины» «Собе бы чаем пороженых и воскормленых» М. А. Салмина видит отголосок таких слов пространной летописной повести: «Уне бы намъ было аще бы ся есте не родили». Рассмотрим по порядку все эти случаи.

Слово «туга», хотя оно и довольно часто употребляется в древнерусских текстах,202 как раз более характерно для «Задонщины», а не для летописной повести. В «Задонщине» оно встречается еще, а в летописной повести — только в приведенном отрывке. Кроме того, и это самое главное, семантико-стилистическое употребление этого слова в обоих произведениях различно. В «Задонщине» «туга» воспринимается как нечто олицетворенное, это не обозначение состояния, а метафорический образ. Русская земля покрылась «тугою», а в другом месте, где уже говорится о поражении Мамая, мы читаем: «Уже бо востона земля Татарская, бедами и тугою покрыта бо сердца их» (так в сп. У, с. 539, в И-1: «А уже бо въстонала земля Татарская, бедами и тугою покрышася» — с. 545). Образ «туги» в «Задонщине» восходит к ее непосредственному источнику, к «Слову о полку Игореве», где «туга» встречается семь раз, при этом с тем же смысловым значением, что и в «Задонщине»: «тугою взыдоша по Руской земли» (с. 48), «въстона… Киевъ тугою» (с. 49), «туга умъ полонила» (с. 50) и т. д. В летописной же повести «туга» обозначает состояние: «бысть в граде Москве туга велика». Примечательно и следующее. В приведенном выше отрывке из «Задонщины» названа река Каяла, что бесспорно свидетельствует о самой тесной связи этого отрывка «Задонщины» с соответствующим местом «Слова о полку Игореве», так как наименование «Каяла» известно только по «Слову» и летописной повести о походе Игоря. И отрывок «Слова», сообщающий о поражении Игоря «на брез? быстрой Каялы», завершается фразой — «Ничить трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось» (с. 49).

Словосочетание «за землю Рускую» очень характерно для текста «Задонщины». В списке У (а сопоставляемый отрывок текста берется именно из этого списка) оборот «земля Русская» употреблен 27 раз, часто он встречается и во всех остальных списках. В летописной же повести только один раз — в приведенном отрывке. Неоднократно, при этом не только в списке У, но и в списке другого извода «Задонщины» — С, словосочетание «за землю Рускую» употребляется в специфическом для «Задонщины» виде: «за землю Рускую ж за веру христианскую». Таким образом, словосочетание, рассматриваемое как заимствование «Задонщины» из пространной летописной повести, характерно именно для текста «Задонщины», в присущем именно «Задонщине» двучленном виде (за землю, за веру). И если уж искать источник этого оборота, то видеть его нужно в действительном источнике «Задонщины» — в «Слове о полку Игореве», где выражение «Русская земля» встречается 18 раз, а «за землю Русскую» — 5 раз.

И слово «туга» и словосочетание «за землю Русскую» в стилистическом и смысловом отношении и в плане соотношения «Задонщины» со «Словом о полку Игореве» — это типичные обороты самой «Задонщины», поэтому нет никаких оснований искать источник их в тексте пространной летописной повести.

В третьем случае перед нами чисто случайное сближение (а не дословное совпадение) словесного оборота из-за совпадения изображаемой ситуации — плач о «чадах». Заметим, что если бы автор «Задонщины», создавая образ плача Русской земли по погибшим, обращался к пространной летописной повести, то он обязательно назвал бы имя Рахили — библейского символа неутешного материнского горя. В пространной летописной повести слова «Рахиль… плачющися чад своих… не хотя утешитися» входят в большой отрывок, заимствованный автором повести, как это установила В. П. Адрианова-Перетц, из апокрифического «Слова на рождество Христово о пришествии волхвов».203 Но в самом-то апокрифическом «Слове» фраза о Рахили и ее плаче есть не что иное, как цитата из 15-го стиха 31-й главы библейской книги пророка Иеремии, этаже самая фраза повторялась ш в 18-м стихе 2-й главы Евангелия от Матфея. И если бы нужно было для оборота, изображающего в «Задонщине» вполне конкретную картину (Русская земля плачет, вспоминая погибших детей своих, — «плачющися, чады своя поминаюты») искать какой-то источник, то с не меньшим основанием этот источник можно было бы видеть в библейском или евангельском тексте.

В четвертом примере настолько разные тексты (к тому же в «Задонщине» текст явно дефектный), что сопоставлять их просто нельзя.

Итак, в двух разных по смыслу и содержанию отрывках «Задонщины» и пространной летописной повести, в которых описана сходная ситуация — плач, совпадают, а вернее сказать, сближаются, единичные слова и небожшие словосочетания. Но все эти слова и словосочетания соответствуют по стилю контексту собственного произведения и полностью отвечают смыслу и содержанию того текста, в который они входят. Поэтому говорить о текстуальной связи между «Задонщиной» и пространной летописной повестью в процитированных выше отрывках нет абсолютно никаких оснований.

Другой пример текстуальной зависимости «Задонщины» от пространной летописной повести М. А. Салмина усматривает в том, что в «Задонщине», как и в пространной летописной повести, сыновья литовского князя Ольгерда Андрей и Дмитрий названы «Андреем Полоцким» и «Дмитрием Брянским». Видеть в этом какую бы то ни было текстуальную связь между обоими произведениями нельзя: еще при жизни своего отца Андрей был посажен князем в Полоцке, а Дмитрий — в Брянске, естественно поэтому, что ничем не связанные между собой тексты могли называть одного князя Андреем Полоцким, а другого — Дмитрием Брянским.

Таким образом, текстуальных свидетельств о непосредственной связи между «Задонщиной» и пространной летописной повестью нет. Поэтому ничто не противоречит заключению о том, что уже автор краткой летописной повести обращался к «Задонщине».

Пространная летописная повесть по объему приблизительно в пять раз больше краткой. Краткая летописная повесть, по существу, полностью вошла в пространную. Первая часть включена, в пространную в сильно измененном и переработанном виде — в этой части совпадения обнаруживаются в отдельных оборотах и словах. Вторая половина краткой летописной повести с некоторыми изменениями и дополнениями вошла в пространную полностью. Уже различие в объеме произведений говорит о том, что пространная летописная повесть, хотя она и основана на краткой, вполне самостоятельное произведение, значительно отличающееся от краткой летописной повести. В пространной летописной повести значительно больше подробностей фактического характера как о событиях, предшествовавших Куликовской битве, так и об обстоятельствах самой битвы. Ряд этих подробностей, в достоверности которых у нас нет особых оснований сомневаться, сообщает нам только пространная летописная повесть. Так, только в пространной летописной повести говорится, что о движении сил Мамая на Русскую землю сообщил великому князю Олег Рязанский, скрыв при этом свой собственный союз с Мамаем; только в пространной летописной повести говорится о том, что Мамай потребовал от московского князя выплаты дани в размере, установленном еще при хане Джанибеке, а не по существующим договорам с Мамаем — Дмитрий соглашался выдать дань в договорном размере, но отказался платить ее в прежнем размере. Есть и еще несколько такого рода подробностей. Целый ряд сведений, сообщаемых пространной летописной повестью, по содержанию и характеру совпадает с данными «Сказания ю Мамаевом побоище», но по деталям и подробностям сведения эти в обоих произведениях отличаются. Так, например, и в пространной летописной повести и в Сказании» сообщается о том, что Олег Рязанский посылал своего посла к Мамаю и к литовскому князю, но в летописной повести названо его имя — боярин Епифан Кореев. В «Сказании» говорится, что великий, князь Дмитрий Иванович рвался в бой первым, сообщается, что после сражения его нашли сильно контуженным. В пространной летописной повести говорится, что великий князь в начале боя «на?ха наперед въ сторожевых полц?х… таче потомъ, не долго попустя, отъ?ха князь въ великий полкъ» (с. 20), а затем сообщается, что на князе были разбиты все его доспехи, «но на г?леси его не б?ше язвы ни коея же, а бился с тотары в лице, ставь напреди, на первом суим?» (с. 22). Итак, мы видим, что пространная летописная повесть насыщена целым рядом фактических сведений, о которых в краткой летописной повести ничего не говорится. Однако основное отличие пространной летописной повести от краткой заключается не в этом, а в литературных особенностях пространной летописной повести, в ярко выраженной публицистичности этого памятника.

В пространной летописной повести много места уделено измене Олега Рязанского. И главное здесь не столько в сообщении каких-то исторических подробностей, сколько в публицистических эмоциях автора повести. Он страстно обличает рязанского князя: «.. и к лстивому сътонщику, дьяволю св?тнику, отлученному сына божиа, помраченному тмою греховною и не хот? разум?ти, Олгу Рязаньскому, поборнику бессерменьскому, лукавому сыну» (с. 16). Подобного рода филиппики в адрес Олега Рязанского, которого автор сравнивает с Иудой и Святополком Окаянным, встречаются неоднократно.

Стиль пространной летописной повести книжный, риторичный, что нашло отражение и в метафорах, и в сравнениях, и в широком цитировании автором библейских текстов (чаще всего он прибегал к Псалтыри). Автор произведения обращался еще к целому ряду литературных источников: к «Житию Александра Невского», к паремийному чтению о Борисе и Глебе, к уже упоминавшемуся апокрифическому «Слову на рождество Христово о пришествии волхвов».

Пространная летописная повесть представляет собой своеобразную мозаику, составленную из описания событий, риторических (пышных, а подчас и вычурных) отступлений автора, обширных цитат из церковнорелигиозных текстов, молитв великого князя московского. Но это мозаика яркая, красочная, сделанная с исключительным мастерством. Вспомним описание сражения в краткой летописной повести и сравним с ним описание битвы в пространной летописной повести. Автор последней, сообщив о приходе великого князя к Дону, говорит о том, что в это же самое время приспело послание от Сергия. Приводится текст послания, в котором святой призывает князя и всех воинов к сражению. Затем следует торжественная тирада Дмитрия Донского «Сии на колесницах, а сии на кон?х…» (с. 19), в которой использован 8-й стих 19-го псалма. После этого автор говорит об исполчении полков и о том, что одни советуют Дмитрию перейти Дон, а другие удерживают его. Здесь автор делает отступление — описывает гнев Мамая, узнавшего о приходе к Дону московского великого князя, в это описание вставлена речь Мамая. За словами Мамая следует большой монолог Дмитрия Донского — московский великий князь молится богу, обличает «свирепство» Мамая, снова обращается с мольбой к богу о помощи, вспомпная библейскую историю о помощи бога Моисею. Заканчивается монолог московского князя его призывом к брату, князьям и воеводам. После этого говорится о переправе через Дон, описывается утро дня битвы, сообщается об изготовке русского воинства к сражению и затем следует риторическое восклицание автора: «И ключа смертныа растерзахуся, трусъ бе страшенъ, и ужасъ собранным чадом издалеча, от востокъ и западъ» (с. 20) и т. д. Таков стиль всей пространной летописной повести от начала и до конца. Автор пространной летописной повести — человек высокой книжной культуры. Его произведение волнует читателя своей страстностью, острой публицистичностью, своим литературным мастерством. Вместе с тем нельзя не отметить определенную вычурность произведения, смысловую затемненность отдельных отрывков текста.

Как уже отмечалось выше, С. К. Шамбинаго относил время возникновения пространной летописной повести к концу XIV в. (см. с. 309). Временем очень близким к 80-м гг. XIV столетия датировал первоначальный вид пространной летописной повести А. А. Шахматов. Он писал: «Прославление великой победы при жизни победителя вполне естественно, и, допустив существование повести в девяностых годах XIV ст[олетия], мы не видим основания не признавать возможности появления ее еще в восьмидесятых годах, т. е. через год — через два после славной победы. Имея в виду, что в этой повести не содержится намеков на постигшее Москву в 1382 году несчастие — взятие и сожжение ее татарами, я нахожу вероятным, что повесть возникла до этого события, а следовательно, в течение 1381 или в начале 1382 года».204 М. А. Салмина считает, что пространная летописная повесть возникла в конце 40-х гг. XV в. и, в любом случае, не ранее 1437 г., так как в этой повести среди погибших на Куликовом поле назван Федор Тарусский, который по данным других летописных источников (заметим — позднего характера) погиб в 1437 г. в бою с ордынцами под Белевом.205 М. А. Салмина отвергает возможность того, что могло быть два разных Федора Тарусских или же что имя это попало в текст пространной летописной повести на более позднем этапе литературной истории данного произведения. Несмотря на целый ряд убедительных доводов М. А. Салминой в пользу своей датировки пространной летописной повести, признать ее выводы бесспорными и окончательными все же нельзя. Для окончательного решения данного вопроса необходимы дальнейшие разыскания.

Центральный памятник Куликовского цикла — «Сказание о Мамаевом побоище». «Сказание» дошло до нас в очень большом количестве списков. Характерной особенностью списков «Сказания» является наличие большого числа разночтений и вариантов в пределах одной и той же редакции. С. К. Шамбинаго разбил известные в его время списки «Сказания» на четыре основные редакции. Разделение списков «Сказания», предложенное С. К. Шамбинаго, за прошедшее с тех пор время не претерпело существенных изменений: к выявленным им редакциям прибавилось несколько новых, уточнено выделение вариантов внутри редакций.206

Однако представление о последовательности редакций, о характере их взаимоотношения было коренным образом пересмотрено.

С. К. Шамбинаго исходил из заранее построенной им концепции старшинства и последовательности редакций произведения. Он считал, что в основе «Сказания» лежит пространная летописная повесть. Само собой разумеющимся считал он и то, что в том тексте памятника, где литовский союзник Мамая был назван псторически верно Ягайлом (а в большинстве списков «Сказания» вместо Ягайла фигурирует его отец, великий князь литовский Ольгерд, который на самом деле умер за три года до Куликовской битвы), — перед нами более ранняя редакция. Поэтому первой редакцией произведения он посчитал текст «Сказания», входящий в состав Никоновской летописи. Именно здесь целые отрывки полностью совпадают с пространной летописной повестью, а литовский союзник Мамая именуется Ягайлом. Уже А. Марков в рецензии на книгу С. К. Шамбинаго указал, что совпадения с пространной летописной повестью в первой, по

С. К. Шамбинаго, редакции «Сказания» — поздние вставки.207 Более подробно эту мысль развил и обосновал А. А. Шахматов, который, кроме того, высказал предположение, что уже в первоначальном виде «Сказания» имя литовского князя было Ольгерд, а Ягайло — это позднее исправление.208 Сравнительный текстологический анализ различных редакций «Сказания о Мамаевом побоище» показал, что действительно в первоначальном тексте произведения литовский князь назывался Ольгердом.209 Издание в 1959 г. Лондонского списка Вологодско-Пермской летописи210 на конкретном тексте иллюстрировало, что в основе редакции «Сказания», включенной в эту летопись (С. К. Шамбинаго называл эту редакцию второй), редакции, считавшейся близкой к первоначальному тексту памятника с исторически верным именем литовского князя — Ягайло, лежал текст, в котором этот персонаж «Сказания» именовался Ольгердом. Таким образом, решать вопрос о старшинстве редакций, о том, каким мог быть авторский текст памятника, необходимо было не с точки зрения точности исторйческих имен, а на основе анализа взаимоотношений дошедших текстов «Сказания».

Такой сравнительный текстологический анализ всех известных списков «Сказания» показал, что наиболее близкой к авторскому, первоначальному тексту произведения больше всего оснований считать ту редакцию, которую С. К. Шамбинаго определял как третью редакцию памятника. Эта — Основная редакция «Сказания о Мамаевом побоище» представлена несколькими вариантами. Следующая по старшинству редакция— Летописная (по С. К. Шамбинаго, вторая), она включена в состав Вологодско-Пермской летописи. К старшим редакциям «Сказания» относятся также Киприановская — та, что входит в состав Никоновской летописи (первая редакция, по С. К. Шамбинаго), и Распространенная (по С. К. Шамбинаго, четвертая редакция). Помимо этих ранних редакций есть несколько более поздних редакций «Сказания», датируемых XVII в.: «Сказание» в «Летописце» князя И. Ф. Хворостинина (?кп. ГИМ, собр. Уварова № 116 (1386), XVI в.); редакция, составленная в 70-х гг. XVII в. Феодосием Сафоновичем;55 редакция «Синопсиса» (конец 70-х— начало 80-х гг. XVII в.).

Основная редакция «Сказания о Мамаевом побоище» от остальных редакций отличается наибольшим количеством вариантов. Два варианта Основной редакции должны быть отмечены особо, так как их можно признать наиболее близкими к первоначальному тексту произведения и, кроме того, другие варианты этой редакции развивались из этих вариантов Основной редакции. Это варианты О и У, названные так чисто условно: к варианту О относятся те списки, в основу которых может быть положен список ГПБ, O.IV.22, к варианту У — те списки, которые по основным признакам близки к списку Основной редакции ГБЛ, собр. Ундольского, № 578. Самое существенное отличие варианта У от варианта О в окончании произведения. В У окончание «Сказания» — подробное описание движения русских войск с Куликова поля в Москву. Окончание варианта У представляет собой пересказ в обратной последовательности общего для обоих вариантов описания движения войск великого князя московского из Москвы к Дону. Поздний характер окончания в У виден из того, что здесь встречаются текстуальные повторения таких отрывков из рассказа о походе войск на поле битвы, которые никак не подходят к рассказу о возвращении войска с поля брани. Помимо этого отличия варианта У от варианта О есть ряд более мелких различий в тексте обоих вариантов. Варианты О я У происходят не один от другого, а восходят к общему протографу, и протограф этот получил наиболее близкое отражение в списке «Сказания» первой половины XVI в. ГПБ, O.IV.22. Но и в этом списке должны быть отмечены и более поздние изменения в тексте (в частности, в окончании есть небольшая вставка из пространной летописной повести явно вторичного характера), и сокращения первоначального текста.

Кроме вариантов О и У в Основной редакции выделяются следующие варианты: Печатный, Забелинский, вариант Михайловского. Необходимо отметить, что отдельные списки Основной редакции «Сказания», которые по ключевым признакам относятся к тому или иному из названных выше вариантов, отличаются индивидуальными особенностями.56

Текст Летописной редакции и по сюжетному развитию и текстуально (в целом) близок к особенностям варианта О Основной редакции «Сказания». Но здесь проведена последовательная переработка взятого за основу текста Основной редакции по пространной летописной повести, что прежде всего отразилось на изменении имени литовского князя в соответствии с исторической достоверностью. Первоначальная редакция Вологодско-Пермской летописи, время составления которой историки летописания относят к концу XV — началу XVI в.,57 отражена в Лондонском списке этой летописи, в котором текст «Сказания» есть. Таким образом, время составления Летописной редакции «Сказания» следует относить к концу XV — началу XVI столетия.

Киприановская редакция «Сказания» была создана, как это убедительно показал Б. М. Клосс, митрополитом Даниилом, составителем Никоновской летописи.68

В результате исследования Б. М. Клосса время написания этой редакция «Сказания» датируется очень точно— между 1526–1530 гг.211 В редакции «Сказания», составленной митрополитом Даниилом, особо подчеркивается та большая роль, которую якобы сыграл в событиях 1380 г. митрополит Киприан. Это придает Киприановской редакции «Сказания» особо ярковыраженный церковно-религиозный характер: война с Мамаем — прежде всего война за православную церковь, за христианскую веру. Церковная направленность Киприановской редакции «Сказания» проявляется еще и в том, что в ней с особой силой подчеркивается роль митрополита Петра как покровителя Москвы и русских. Церковная, официально религиозная направленность Киприановской рег дакции обнаруживается и в заглавии, где перечисляются все святые, которые помогли русским в битве с татарами на Куликовом поле. Все эти особенности Киприановской редакции «Сказания» тесно, связаны с характером работы над этим летописным сводом Даниила,212 с тенденциями Никоновской летописи. Еще А. А. Шахматов писал в свое время: «Я отвечаю решительным утверждением, что подобное прославление памяти митрополита (Киприана, — Л. Д.) дело не современника, а книжника XVI века, воспитавшегося в известной, определенной Литературной среде и применявшего выработанные в этой среде приемы к обработке различных литературных произведений. Составитель Никоновской летописи — типич-, ный представитель этой литературной среды. Весь его труд изобилует примером благоговейного отношения к митрополитам и тенденциозной окраской событий в духе их прославления».213

Даниил, создавая Киприановскую редакцию «Сказания», взял за основу своей переработки вариант У Основной редакции (это видно и на больших отрывках текста, и нашло отражение в отдельных специфических словах и словосочетаниях). Источник своего сочинения Даниил последовательно и сильно сокращает. Вместе с тем он широко использует в своей работе пространную летописную повесть, делая из нее отдельные вставки и перерабатывая на ее основе текст источника. Даниил включает в свою редакцию «Сказания» большой рассказ об истории подавления на митрополию Киприана. В некоторых подробностях исторического характера Киприановская редакция сообщает сведения, о которых в других памятниках Куликовского цикла не говорится. Видимо, митрополит Даниил использовал и не дошедшие до нас источники, связанные с Куликовской битвой.

Распространенная редакция «Сказания», как видно уже из ее названия, отличается от других редакций произведения наличием в ней новых эпизодов и расширением, за счет всякого рода подробностей, общих для всех редакций эпизодов. Самые существенные вставные рассказы Распространенной редакции — рассказ о посольстве Захарии Тютчева к Мамаю и рассказ о новгородцах.

Развитие и усложнение эпизодов, присущих всем редакциям «Сказания», в рассматриваемой редакции идет путем введения дополнительных подробностей, усложнения сюжетной линии того или другого эпизода. Так, например, во всех редакциях говорится о посылке литовским князем своего посла к Мамаю, в Распространенной же редакции называется имя этого посла — Бортеш и вводится рассказ Бортеша, характеризующий Мамая в резко отрицательных тонах.

Во всех редакциях «Сказания» сообщается о посылке с дарами от великого князя московского к Мамаю посла Захарии Тютчева. В Распространенной редакции — большой сюжетный рассказ об этом посольстве. В сущности — это целая законченная повесть.

В основе повести о посольстве Захарии, помещенной в Распространенной редакции «Сказания», вероятнее всего, лежит устный по происхождению легендарно-сказочный рассказ о хитроумном русском после. Сказочно-эпическое происхождение этой повести отчетливо проявляется и в мелких частных эпизодах ее, ж в самой ее сути — в характере рассказа о том, как удалось русскому послу обмануть грозного повелителя Орды. Но легендарное предание предстает в «Сказании» в литературно обработанном виде и, несмотря на сюжетную завершенность этого легендарно-сказочного рассказа самого по себе, в составе «Сказания» он является отдельным эпизодом обширного единого повествования о событиях 1380 г. Й эпизод этот тесно связан в литературно-художественном и идеологическом отношении со всем сюжетом Распространенной редакции «Сказания». Об этом красноречиво свидетельствует рассказ о посольстве к Мамаю Бортеша. В обоих рассказах (о после от противника Мамая и о после от союзника Мамая) перед читателем в самом неприглядном виде предстает золотоордынский правитель — враг Русской земли.

Литовский посол рассказывает своему князю о том впечатлении, какое произвел на него Мамай. В этом рассказе Мамай выступает как заносчивый, но недалекий и даже глупый правитель. Повесть о посольстве Захарии наглядно иллюстрирует тупоумие Мамая: умному и находчивому русскому послу без труда удается его одурачить.

Рассказ о посольстве Захарии, как и рассказ о посольстве Бортеша, не является механическим включением в повествование нового занимательного эпизода, оба они подчинены общей тенденции рассматриваемой редакции — стремлению еще полнее, шире ж увлекательнее рассказать о событиях 1380 г. Не менее ярко эта же тенденция Распространенной редакции проявилась и в рассказе о новгородцах.

В Распространенной редакции «Сказания» имеется большой рассказ, в котором описывается, как в Новгороде узнали о готовящемся в Москве походе против Мамая и как новгородцы решили пойти на помощь к великому князю московскому ж осуществили это решение. Так же как и рассказ о посольстве Захарии, рассказ о новгородцах сам по себе представляет целую повесть. (В некоторых списках Распространенной редакции, в которых дается заглавие отдельным эпизодам «Сказания», эпизод о новгородцах так и озаглавлен: «Скажу вам иную повесть о мужех новгородцах великого Новгорода» — список ГПБ, собр. Погодина, № 1414). В основе повести о новгородцах, скорее всего, лежит устное предание новгородского происхождения об участии новгородцев в битве на Куликовом поле. Об этом свидетельствует не только идейная направленность данной повести — стремление показать активное и действенное участие Новгорода на стороне великого князя московского (в летописных источниках об участии новгородцев в Куликовской битве ничего не говорится), но и ряд таких деталей повести, которые отражают специфически новгородские черты быта (роль в жизни Новгорода архиепископа, новгородского веча и т. п.). Подобно повести о посольстве Захарии, повесть о новгородцах в составе Распространенной редакции «Сказания» представляет собой уже литературную переработку местного предания, она входит в сюжет произведения как тесно связанный с ним эпизод. Включение в число участников Куликовской битвы новгородских сил отразилось в целом ряде эпизодов памятника. В Распространенной редакции «Сказания» в рассказе об уряжении полков на Коломне говорится, что великий князь, «приехав к полком новгородцким и видев их, подивися, яко чюдно зрети учрежение их и нарочети к боеви», здесь же сообщается, что Дмитрий Иванович отводит новгородцам левый фланг: «левую руку учини новгородцких насадников» (с. 89).214 (В предшествующих Распространенной редакции текстах «Сказания» в данном месте о новгородцах ничего не сообщается). Упоминаются новгородцы и в ответе бояр Олегу Рязанскому, когда он был удивлен тем, что Дмитрий осмелился пойти против Мамая. После слов бояр о том, что Сергий благословил Дмитрия на битву с Ордой и дал в помощь великому князю московскому двух иноков своего монастыря, в Распространенной редакции добавлено: «А еще сказывают, приидоша к нему на помощь новгородцы со многими силами своими, а воинство их, сказывают, вельми красно и храбра зело» (с. 90).

Установить время создания Распространенной редакции «Сказания» на основе имеющихся данных весьма трудно. Бесспорно можно утверждать, что эта редакция была написана до начала XVII в., так как один аз списков ее находится в конце так называемого Тверского сборника, написанного скорописью начала XVII в. (ГПБ, собр. Погодина, № 1414).

В какое же время было написано «Сказание о Мамаевом побоище»? Мы видели, что Летописная редакция, являющаяся переработкой Основной редакции, существовала уже в начале XVI в. Следовательно, «Сказание», во всяком случае, было написано не позже конца XV — начала XVI столетия. В науке существует много гипотез относительно датировки «Сказания». Диапазон времени, к которому относят создание этого произведения, весьма велик: от 90-х гг. XIV в. до 30–40-х гг. XVI столетия. Вопрос о времени написания «Сказания» тесно связан с целым рядом других проблем.

В «Сказании» встречается много имен, по другим источникам неизвестных, перечисляются мелкие северо-восточные удельные княжества, существование которых в конце XIV в. вызывает сомнение. Но в данном случае мы можем видеть в «Сказании» отражение таких реальных данных, которые в других источниках оказались не зафиксированными, и наличие их в «Сказании» как раз и может свидетельствовать о возникновении памятника в близкое к событиям 1380 г. время.215 Однако в «Сказании» есть три явных анахронизма. Каково же их значение для датировки произведения и для идейного содержания памятника?

Один из этих анахронизмов — уже упоминавшаяся замена имени литовского князя: Ольгерд вместо — Ягайло. Второй анахронизм — включение в число персонажей «Сказания» митрополита Киприана, который выступает в «Сказании» как духовный наставник, советчик великого князя. А между тем на самом деле в 1380 г. Киприана в Москве не было — он находился в это время в Киеве. Третий анахронизм — слова «Сказания» о том, что великий князь, уходя на поле брани из Москвы, молится перед иконой Владимирской богоматери. На самом деле эта икона, почитавшаяся патрональной иконой всей Русской земли (сейчас она находится в Третьяковской галерее), была перенесена из Владимира в Москву лишь в 1395 г., во время движения на Русь войск Тимура.

Как исторические ошибки, возникшие из-за того, что произведение писалось спустя много времени после описываемого в нем события, все эти анахронизмы объяснены быть не могут. Русскую историю и в XV, и в XVI вв. знали хорошо, и в произведении на историческую тему так ошибаться не могли. Об Ольгерде имелись подробные сведения в летописях, не менее подробные сведения имелись там же и о Киприане. О перенесении иконы Владимирской богоматери в Москву во время похода Тимура сообщалось в «Повести о Темир-Аксаке», первоначальная версия которой возникла не позже первой четверти XV в., а последующие редакции расцвечивали всевозможными подробностями как раз историю перенесения иконы из Владимира в Москву и ее чудесного вмешательства в спасение Москвы от нашествия Тимура. И если уж видеть в этих анахронизмах непроизвольное, бессознательное совмещение разновременных фактов, то гораздо больше оснований считать, что это могло произойти в не слишком отдаленное от самих событий время, когда автор еще полагался на свою память и не считал нужным обращаться ддя проверки своих сведений к письменным источникам. Показательно, что все три перечисленных анахронизма очень близки по времени к событию, являющемуся центральным для темы «Сказания». Не исключено, однако, что-сообщение о Владимирской иконе представляет отражение в «Сказании» не зафиксированного по другим источникам факта (икона на какое-то время могла приноситься в Москву из Владимира идо 1395 г.), а включение в число действующих лиц «Сказания» Киприана ж замена имени литовского князя были сделаны автором «Сказания» сознательно из дитера-турно-публицистических соображений.

В 70–80-х гг. XIV в. на русской митрополии происходила так называемая «замятия»: на стол митрополита претендовало несколько лиц, в том числе ставленник великого князя московского Митяй-Михаил.216 Поэтому отношение великого князя московского к Киприану как к одному из этих претендентов было весьма враждебным. Но после смерти Митяя в 1379 г. московский князь примирился с кандидатурой Киприана и в 1381 г. призвал его из Киева в Москву. Однако размирья между Дмитрием Ивановичем и Киприаном бывали и после 1381 г., и великий князь снова изгонял Киприана из Москвы. Окончательно с большим почетом Киприан водворился на престол митрополита всея Руси в Москве в 1390 г. и с этого года по год своей смерти (1406) возглавлял русскую митрополию. Но, как бы то ни было, формально в 1380 г. митрополитом был именно Киприан, и если бы он не находился в это время в Киеве, то именно он благословлял бы поход московского князя против Мамая. И вот автор «Сказания» рисует эту этикетную ситуацию в своем произведении вопреки историческим фактам. Изображая тесный союз Дмитрия Донского с митрополитом Киприаном, автор «Сказания» тем самым подчеркивал общерусское значение разгрома Мамая, возвеличивал общерусскую роль в этом деле московского князя. Разумеется, из литературно-публицистических соображений Киприан мог быть назван в «Сказании» и в том случае, если произведение создавалось значительно позже 1380 г., но с таким же успехом это могло быть сделано уже и при жизни Киприана — в конце XIV в. Один из исследователей считает, что упоминание Киприана в «Сказании» как раз «указывает на то, что „Сказание44 было создано именно при жизни Киприана, а может быть, даже при непосредственном его участии».217

Действительный союзник Мамая, литовский князь Ягайло, был мало известен на Руси как враждебный ей князь. Отец же Ягайла великий князь литовский Ольгерд несколько раз предпринимал попытки захватить Москву и подходил под самые стены города со своими войсками, он пользовался среди русских в конце XIV — начале XV в. славой опытного воина и опасного врага.218 Называя союзником Мамая Ольгерда, автор «Сказания» подчеркивал этим силу и мощь московского князя, особое значение Куликовской битвы, ее безусловное величие: вместе с Мамаем поражение терпит и старый враг Москвы Ольгерд. Заменить имя Ягайла именем Ольгерда автор «Сказания» мог в то время, пока в памяти сохранялось живое представление об Ольгерде. В более позднее время такая замена не имела никакого смысла. Показательно в этом отношении, что в поздних редакциях, связанных с летописями (в Летописной и Киприановской), имя Ольгерда было заменено исторически верным — Ягайло.

Итак, все три анахронизма «Сказания о Мамаевом побоище» не только не противоречат возможности относить время создания памятника к годам, не слишком отдаленным от даты Куликовской битвы, а скорее свидетельствуют в пользу того, что «Сказание» должно было быть написано в то время, когда в памяти еще сохранялись и события 1380 г., и близких к нему лет. Вместе с тем должно было пройти и определенное время после этих событий, что давало возможность воспринимать их в некотором обобщении и умышленно или неумышленно совмещать.

После смерти Дмитрия Ивановича Донского в 1389 г. московский великокняжеский стол занял <его сын Василий Дмитриевич. Он продолжал политику своего отца по укреплению Московского княжества, увеличению территории княжества за счет присоединения к Москве новых земель, стремился подчинить влиянию Москвы другие княжества.

Новым в политике Василия Дмитриевича по сравнению с политикой его отца было отношение к митрополиту Киприану. Одним из первых мероприятий в начале княжения Василия Дмитриевича явился вызов Киприана из Киева в Москву в 1390 г. и устроенная Василием Дмитриевичем торжественная встреча митрополита в Москве. Василий Дмитриевич стремился привлечь на свою сторону митрополита. В этом нужно видеть проявление тонкой и умной политики московского князя: митрополит Киприан был связан узами дружбы с литовскими князьями. При возрастании литовской опасности для западной окраины Руси московскому князю было выгодно иметь на своей стороне такого человека, как митрополит Киприан. Вопрос о роли митрополита в государственной жизни того времени имел чрезвычайно важное значение, что, как мы могли убедиться выше, отразилось в «Сказании о Мамаевом побоище».

В 90-х гг. XIV в. Орда была сильно ослаблена нашествием Тамерлана. Это вызвало изменение политики московского князя. Об отношении великого князя московского к Орде в этот период мы можем судить, исходя из текста грамоты Едигея, посланной им Василию Дмитриевичу после 1408 г. В ней он упрекает московского князя за его пренебрежительное отношение к ордынским послам, за то, что Василий Дмитриевич сам ни разу не бывал в Орде и братьев и детей своих не присылал с тех пор, как там сел на царство Темир-Кутлуй, наконец, за то, что Василий перестал давать «выход», т. е. дань.

В 1408 г. эмир Едигей, объединивший большую часть Орды, организовал военный поход на Москву. После Тохтамышева разорения 1382 г. нашествие Едигея было самым сильным и жестоким. Хотя ему не удалось взять Москву, но ее окрестности он начисто разорил. Были сожжены и разграблены Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верея, Нижний Новгород. С Москвы был взят «окуп» в размере 3000 рублей. Из высказываний летописца в эти годы можно сделать вывод, что нашествие Едигея и его успех объяснялись внутренними раздорами между русскими князьями, хитрой политикой Едигея, который сумел поссорить великого князя литовского Витовта и Василия Дмитриевича и, ослабив тем самым княжество Московское, нанести ему поражение. В известиях летописи о событиях 1408 г. проводится мысль о необходимости объединения вокруг Москвы для борьбы с внешним врагом.

После Едигеева нашествия в 1408 г. вопрос о взаимоотношениях с Ордой, об ордынской опасности вновь остро встает в общественной и политической жизни Руси. Нашествие Едигея показало, что Орда еще сильна и угроза набегов на Русь золотоордынских отрядов была реальной и страшной. Но пример Куликовской битвы свидетельствовал о том, что с монголо-татарскими войсками можно успешно бороться, что Москва способна противостоять Орде.

Именно в это время, когда ордынская опасность как бы была забыта, а потом со страшной неумолимостью вновь дала себя знать после Едигеева нашествия, должен был появиться усиленный интерес к недавнему прошлому, когда московский князь, объединив вокруг Москвы остальные княжества Северо-Восточной Руси, нанес жестокое поражение Орде. Нашествие Едигея снова пробуждает мысль о необходимости единения русских князей для борьбы с внешним врагом, так как в победе Дмитрия Донского видели силу единения русских князей, русских земель во главе с Москвой, с великим князем московским. Эта мысль отчетливо звучит в летописных записях тех лет. Она же является и основной мыслью «Сказания о Мамаевом побоище». Все сказанное выше дает основание полагать, что «Сказание о Мамаевом побоище» возникло в первой четверти XV в.:219 тема была вполне злободневной, а события 1380 г. еще были на памяти большого числа людей, в это время должно было существовать много устных достоверных и, наряду с ними, уже эпически обобщенных рассказов о битве с Мамаем за Доном.

Многие исследователи «Сказания о Мамаевом побоище» само собой разумеющимся считали, что «Сказание» возникло после пространной летописной довести и на основе ее (из этого положения как бесспорной истины исходил С. К. Шамбинаго, что уже было отмечено выше). Специально, основываясь на текстологических сопоставлениях, рассматривал эту проблему В. С. Мингалев.220 Но В. С. Мингалев в своих текстологических построениях исходил из неверной начальной посылки: он сравнивал пространную летописную повесть с Летописной редакцией «Сказания», которая представляет собой переработку первоначального текста «Ска-вания» с привлечением пространной летописной повести. Здесь произошло, в сущности, повторение ошибки С. К. Шамбинаго, посчитавшего вставки из летописной повести в Киприановской редакции «Сказания» за основной текст произведения. Последней работой, где вновь была рассмотрена эта проблема, является статья М. А. Салминой «К вопросу о датировке „Сказания о Мамаевом побоище4».221

М. А. Салмина, как и многие исследователи до нее, обращает внимание на близость «Сказания» и пространной летописной повести. По ее мнению, близость эта в развитии сюжета, композиционном построении такова, «что представляется несомненным — или эти памятники влияли друг на друга, или они восходили к одному источнику».222 Предположение о том, что оба произведения восходят к общему источнику, которое мне представляется наиболее верным, М. А. Салмина отвергает и считает, что характер связи обоих произведений свидетельствует о вторичности «Сказания» по отношению к пространной летописной повести. По ее мнению, имеется шесть примеров текстуальной зависимости «Сказания» от пространной летописной повести. Насколько же убедительны эти примеры?

Только в двух из них, в первом и четвертом по общему счету М. А. Салминой, — в фразе о посылке великим князем брату и другим

князьям известия о нашествии Мамая и в описании утра битвы можно действительно отметить текстуальные совпадения:

Летописная повесть

… и посла по брата своего Володимера и по всих князей руских и по воеводы великиа (с. 17).

… въсходящю солнцю, бысть тма велика по всей земли: мьглане бо было б?аше того от утра до третьяго часа (с. 20).

«Сказание»

И посла по брата своего по князя Владимера Андреевичи в Боровескъ, и по все князи русские скорые гонци розославъ, и по вся воеводы м?стныа… (с. 28).

… свитающу пятку, въсходящу солнцу, мгляну утру сущу… (с. 41).

Однако решить вопрос, какой именно текст лежит в основе другого, исходя из совпадений такого характера, при этом в столь небольших по объему отрывках текста, невозможно. В подобных случаях обоснованнее всего можно говорить об общем для обоих текстов источнике.

Третий пример — сравнение Олега Рязанского со Святополком и в пространной летописной повести и в «Сказании». Имя «Святополк» как символическое обозначение предателя и изменника было настолько распространено в древнерусской письменности, что уподобление ему — общее место огромного числа древнерусских литературных памятников. Правда, в обоих произведениях совпадает определение Святополка «новый»: автор «Сказания», сообщив, что Олег Рязанский начал торопить Мамая — «Подвизайся, царю, скорее к Руси», восклицает: «Нын? же сего Олга оканнаго новаго Святоплъка нареку» (с. 28); в пространной летописной повести Дмитрий Донской, «ув?давъ лесть лукаваго Олга», говорит: «Не азъ почал кровь проливатп крестьяньскую, но онъ, Святополкъ новый» (с. 18). Как видим, контекст в обоих случаях совершенно разный и совпадение эпитета «новый» может быть чисто случайным. Если все же признать, что в данном случае между обоими текстами наблюдается текстуальная связь, то это никак не свидетельствует о первичности пространной летописной повести, скорее наоборот. Дело в том, что в «Сказании» Олег Рязанский сам сравнивает себя со Святополком; узнав о решении Дмитрия пойти на Мамая, он в покаянной речи говорит: «.. по-жреть мя земля жыва, аки Святоплъка» (с. 35). Параллели этому в летописной повести нет вообще.

Четвертый пример (пятый по общему счету) — слова в обоих произведениях о том, что у Дмитрия Донского три противника. Данный пример вообще не может свидетельствовать о зависимости одного текста от другого, так как это — отражение реальной ситуации. У московского князя действительно было три противника: Мамай, литовский князь и Олег Рязанский, о чем с самого начала много говорится и в «Сказании» и в летописной повести. Контекст же, в котором упоминается о трех врагах Дмитрия Донского в обоих произведениях, совершенно различный. В пространной летописной повести автор, сообщив о переходе Дмитрия Ивановича через Дон, восклицает: «О, како не убояся, ни усум-няся толика множества народа ратных? Ибо въсташа на нь три земли, три рати: первое — тотарьскаа, второе — литовьскаа, третьее — рязанъ-скаа» (с. 20). В «Сказании» Олег Рязанский, узнав от своих бояр, что Дмитрий выступает против Мамая, спрашивает их: «Откуду убо ему помощь сиа прииде, яко противу трех насъ въоружися?» (с. 35).

Два заключительных примера, по общему счету второй и шестой, наиболее существенны, так как если признать текстуальную взаимосвязь между ними, то тогда действительно будет больше оснований говорить о зависимости «Сказания» от пространной летописной повести. Дело в том, что в этих двух случаях в пространной летописной повести — заимствования из постороннего источника, апокрифического «Слова на рождество Христово». Поэтому на данных примерах следует остановиться подробнее.

В пространной летописной повести и в «Сказании о Мамаевом побоище» Мамай сравнивается с ехидной. М. А. Салмина полагает, что это сравнение могло быть заимствовано «Сказанием» только из пространной летописной повести. С этим нельзя согласиться. Образ ехидны как самого зловредного существа широко встречается в древнерусской книжности, о ехидне имелась специальная статья в таком популярном у древнерусских книжников источнике всевозможных сравнений и уподоблений, как «Физиолог». Поэтому сравнить Мамая с ехидной авторы обоих произведений могли независимо друг от друга, а текстуальной зависимости в двух отрывках, где упоминается ехидна, нет. В «Сказании» Мамай пошел на Русь, «акы левъ ревый пыхаа, акы неутолимая ехыдна гневом дыша» (с. 26). В пространной летописной повести ехидна упоминается в обличительной тираде Дмитрия Донского: «Что есть великое свйрьпьство Мамаево? Аки н?каа ехидна прискающе пришедше от н?киа пустыни» (с. 19).

Второй из этих двух последних примеров (шестой по общему счету) таков:

Летописная повесть «Сказание»

… и слышано бысть сиречь высо- Слышах землю плачущуся надвое:

кыих Рахиль же есть рыдание крепко: едина бо сь страна, аки н-?каа жена,

плачющися чад своихъ и великим ры- напрасно плачущися о чад?х своихь.

даниемь, въздыханиемь… Да кто уже (с. 40). не плачется женъ он?х рыданиа и гор-каго их плача… (с. 19).

Рассматривая эту параллель и сравнение Мамая с ехидной, М. А. Салмина пишет: «Предположение о появлении этих чтений в памятниках независимо одно от другого следует исключить. Как эти чтения появились в „Сказании44, объяснить трудно. Между тем в „Летописной повести" образ ехидны и описание скорби „жены44 по „чадом своим44 имели своим источником, как указала В. П. Адрианова-Перетц, апокрифическое „Слово на рождество Христово о пришествии волхвов44. И в „Сказании44 эти чтения появились, по-видимому, уже под влиянием Летописной повести».7Е

То, что Мамай мог сравниваться с ехидной в одном произведении независимо от другого, как мне представляется, не подлежит сомнению. Остановимся теперь на описании скорби «жены» по «чадом своим». В пространной летописной повести после сообщения о переправе великого князя через Оку говорится о туге и плаче в Москве и во всех русских землях, когда т